Рассказывают артисты Большого театра Ирина Архипова и Владимир Пъявко
Ирина Архипова: Идея пригласить Сергея Федоровича Бондарчука к нам в Большой театр на постановку «Мазепы» Чайковского принадлежала не мне, но я очень обрадовалась, когда об этом узнала. <…> Пришла однажды на репетицию, смотрю, на доске объявлений репертуарной части список распределения ролей в опере «Мазепа» (ведь у нас распределение происходит не по внешним данным артиста, а по голосам). Состав был очень достойный: Мазепа — Юрий Мазурок, Мария — Тамара Милашкина, Кочубей — Артур Эйзен, Андрей — Владимир Атлантов, Любовь (мать Марии) — я. И еще в этом спектакле у Сергея Федоровича был очень хороший партнер — художник Николай Александрович Бенуа. <…>
Владислав Пьявко: Бондарчук и Бенуа блестяще воссоздали на сцене атмосферу того времени. Открывался занавес, и зритель оказывался в Полтаве начала XVIII века, с белыми крестьянскими мазанками, окруженными тенистыми садами...
Ирина Архипова:...с богатыми двухэтажными домами: живописное поместье Кочубея, красивый дом Мазепы... Превосходные были декорации. <…> Бондарчук и Бенуа воссоздали на сцене Большого театра образ гетманской Украины, возродили из глубины веков сам дух того смутного времени.
Сергей Федорович очень любил Украину. Он прекрасно знал историю своей Родины, ее национальную культуру, фольклор, народные обычаи и традиции. А памятные на всю жизнь, родные ему детали национального быта придавали сценическому действию тот особенный украинский дух, что так дорог сердцу каждого, кто любит этот цветущий, солнечный, плодородный край.
«Мазепа» был спектаклем о трагических событиях на Украине, о том историческом периоде, когда гетманская Украина мучительно и кроваво определяла свою государственность, а «Россия молодая, в бореньях силы напрягая, мужала с гением Петра», как писал Пушкин в поэме «Полтава», по которой и создал Петр Ильич Чайковский свою великую оперу. И в то же время «Мазепа» в постановке Бондарчука стал истинно русским спектаклем Большого театра. Русский спектакль, в моем понимании, — канонический, классический спектакль. <…> Сергей Федорович и в режиссуре, и в сценографии, и в работе с дирижером, с исполнителями бережно сохранял лучшие традиции оперного искусства нашего прославленного на весь мир театра. Общение наше с ним было великолепным, бесконечно интересным, понятным, а еще — поистине человеческим.
Он не стал при первой встрече читать нам «Полтаву». Хотя все мы, безусловно, были бы счастливы услышать Пушкина в исполнении такого большого артиста, как Бондарчук, и наверняка запомнили бы это исполнение на всю жизнь. Вероятно, он подготовился к встрече с нами и уже знал, что в опере «Мазепа» почти целиком сохранен пушкинский текст. Достаточно взять клавир, чтобы убедиться, насколько Петр Ильич в своих мелодических решениях оказался близок к поэтическому тексту Александра Сергеевича, и в этом, конечно, величие Чайковского.
Что было еще очень приятно для нас, оперных артистов, — это знание Сергеем Федоровичем законов нашего искусства. Все-таки он режиссер кино, впервые пришедший ставить спектакль на оперной сцене; однако в самом начале работы стало очевидно, что он прекрасно понимает: главное в оперном спектакле — голос. Голос отражает возраст и психологическую глубину оперного артиста. А потому на репетициях никаких недомолвок, непонимания не было. Сцена Большого театра устроена так, что голос великолепно звучит из каждого ее уголка. Единственное условие — не отворачиваться в кулису, а из любого другого места — хоть с авансцены, хоть из глубины сцены — голос направлен в зал. Сергей Федорович очень быстро учел эту данность и, исходя из этого, выстраивал свои мизансцены.
Владислав Пьявко: Репетировал Сергей Федорович с артистами очень интересно, но метод у него был чисто кинематографический, то есть разбрасывание мизансцен, расположение героев он выстраивал с точки зрения кадра. Бывало, загляну на репетицию, он оборачивается, будто чувствует, что я в партере, где-то у последнего ряда стою, скорей мне машет рукой.
Я присаживался рядом с ним и замолкал. Вижу, он строит один кадр, затем другой, а соединения, перетекания одного музыкального эпизода в другой нет.
Я ему тихонько говорил об этом.
— Что, шов виден? — вздыхал Бондарчук.
— Сергей Федорович, и виден, и слышен.
— Да... Что же делать-то?
Задумывался...
<…> Премьера «Мазепы» состоялась 25 декабря 1986 года. До распада страны оставалось почти пять лет. Перебирал в музее Большого театра газетные вырезки — совсем мало написано об этом спектакле. Не жаловали тогда демократические обозреватели культурной жизни Сергея Федоровича. Если бы Бондарчук пришел в Большой до перестройки, на всю бы страну раструбили. Ведь сам факт появления великого режиссера на оперной сцене великого театра — уже событие. Событие, в то время, будто по какому-то сговору, замалчиваемое. Но мы по этому поводу не переживали: спектакль шел с неизменным аншлагом в течение восьми лет.
Ирина Архипова: С моей точки зрения, «Мазепа» в постановке Бондарчука стал спектаклем о предательстве и о страшной цене за предательство. Вероятно, для Сергея Федоровича в то время этот мотив имел глубоко личное значение.
Владислав Пьявко: Мы слышали, что у кинематографистов шли какие-то драки, кто-то там у них склонял на все лады доброе имя Бондарчука, но от нас этот клан довольно далек. Внутри театра никто к Сергею Федоровичу не отнесся как к изгою. Естественно, он был для нас «варяг». Когда кто-то, пусть даже очень одаренный, знаменитый, вторгается в чужую область, хоть и сопредельную, то поначалу обязательно почувствует внутреннее неудобство, некую принужденность.
Ирина Архипова: Почувствует себя нежеланным.
Владислав Пьявко: Возможно, возникнет и неприязнь. На свою территорию так просто чужака никто не хочет впускать. <…> он сразу дал понять, что пришел работать, что настроен на серьезное художническое сотрудничество. Он поделился своим видением «Мазепы», своими режиссерскими задумками. При этом был предельно тактичен, никакой режиссерской позы. И наши крупнейшие певцы, не раз покорявшие лучшие оперные сцены мира, моментально это оценили. Началась нормальная творческая работа. Артисты раскрылись перед ним, восприняли как — своего режиссера, восхищаясь его внутренней культурой, его режиссерскими находками, а если видели его сомнения, стремились поддержать, даже подсказать...
Ирина Архипова: Он очень быстро завоевал наше тепло, расположил нас к себе. Гениальный артист и режиссер. Сердечный, деликатный человек.
Владислав Пьявко: Он был удивительный мужик, в нем не было «звездизма», той звездной болезни, которой заражена сейчас вся творческая молодежь и даже кое-кто из среднего поколения. Что такое звезда? Ты работай сейчас, звезда ты или не звезда — оценят потом. А он был настоящим творцом, тружеником, с ним легко было спорить до азарта, до рукопашной. Но спор, эмоциональное столкновение не вызывали в нем ответной агрессии. Он прекрасно понимал природу спора, мгновенно чувствовал, кто возражает ему убежденно, искренне, а кто лицемерит. Как настоящая великая творческая личность, Сергей Федорович был не злопамятен. Злу в его душе разместиться было негде, душа его была наполнена замыслами, любовью к искусству.
Сергей Бондарчук в воспоминаниях современников. Москва. ЭКСМО, 2003