Любовь Аркус
«Чапаев» родился из любви к отечественному кино. Другого в моем детстве, строго говоря, не было. Были, конечно, французские комедии, итальянские мелодрамы и американские фильмы про ужасы капиталистического мира. Редкие шедевры не могли утолить жгучий голод по прекрасному. Феллини, Висконти и Бергмана мы изучали по статьям великих советских киноведов.
Зато Марк Бернес, Михаил Жаров, Алексей Баталов и Татьяна Самойлова были всегда рядом — в телевизоре, после программы «Время». Фильмы Василия Шукшина, Ильи Авербаха и Глеба Панфилова шли в кинотеатрах, а «Зеркало» или «20 дней без войны» можно было поймать в окраинном Доме культуры, один сеанс в неделю.
Если отставить лирику, «Чапаев» вырос из семитомной энциклопедии «Новейшая история отечественного кино», созданной журналом «Сеанс» на рубеже девяностых и нулевых. В основу этого издания был положен структурный принцип «кино и контекст». Он же сохранен и в новой инкарнации — проекте «Чапаев». 20 лет назад такая структура казалась новаторством, сегодня — это насущная необходимость, так как культурные и исторические контексты ушедшей эпохи сегодня с трудом считываются зрителем.
«Чапаев» — не только о кино, но о Советском Союзе, дореволюционной и современной России. Это образовательный, энциклопедический, научно-исследовательский проект. До сих пор в истории нашего кино огромное количество белых пятен и неизученных тем. Эйзенштейн, Вертов, Довженко, Ромм, Барнет и Тарковский исследованы и описаны в многочисленных статьях и монографиях, киноавангард 1920-х и «оттепель» изучены со всех сторон, но огромная часть материка под названием Отечественное кино пока terra incognita. Поэтому для нас так важен спецпроект «Свидетели, участники и потомки», для которого мы записываем живых участников кинопроцесса, а также детей и внуков советских кинематографистов. По той же причине для нас так важна помощь главных партнеров: Госфильмофонда России, РГАКФД (Красногорский архив), РГАЛИ, ВГИК (Кабинет отечественного кино), Музея кино, музея «Мосфильма» и музея «Ленфильма».
Охватить весь этот материк сложно даже специалистам. Мы пытаемся идти разными тропами, привлекать к процессу людей из разных областей, найти баланс между доступностью и основательностью. Среди авторов «Чапаева» не только опытные и профессиональные киноведы, но и молодые люди, со своей оптикой и со своим восприятием. Но все новое покоится на достижениях прошлого. Поэтому так важно для нас было собрать в энциклопедической части проекта статьи и материалы, написанные лучшими авторами прошлых поколений: Майи Туровской, Инны Соловьевой, Веры Шитовой, Неи Зоркой, Юрия Ханютина, Наума Клеймана и многих других. Познакомить читателя с уникальными документами и материалами из личных архивов.
Искренняя признательность Министерству культуры и Фонду кино за возможность запустить проект. Особая благодарность друзьям, поддержавшим «Чапаева»: Константину Эрнсту, Сергею Сельянову, Александру Голутве, Сергею Серезлееву, Виктории Шамликашвили, Федору Бондарчуку, Николаю Бородачеву, Татьяне Горяевой, Наталье Калантаровой, Ларисе Солоницыной, Владимиру Малышеву, Карену Шахназарову, Эдуарду Пичугину, Алевтине Чинаровой, Елене Лапиной, Ольге Любимовой, Анне Михалковой, Ольге Поликарповой и фонду «Ступени».
Спасибо Игорю Гуровичу за идею логотипа, Артему Васильеву и Мите Борисову за дружескую поддержку, Евгению Марголиту, Олегу Ковалову, Анатолию Загулину, Наталье Чертовой, Петру Багрову, Георгию Бородину за неоценимые консультации и экспертизу.
Как сообщают очевидцы, в одном из советских лечебных учреждений молодая женщина в самый момент обезболенных родов пела колыбельную песню[1].
Женщина думала о старом мире.
Она пела об умирающем горе.
Ночь медленно проходила мимо ее окон.
НИЧЕГО НЕ ВИДЕТЬ,
НИЧЕГО НЕ СЛЫШАТЬ,
НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ.
Ночь — тоска.
Черный оскал чачвана.
Черная мать,
оплакивающая порабощенных сыновей,
проданных дочерей.
Ночь — чадра, слезами пропитанная.
НИЧЕГО НЕ ВИДЕТЬ,
НИЧЕГО НЕ СЛЫШАТЬ,
НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ.
Женщина думала о старом мире.
Она пела об ушедшем горе.
Ночь медленно проходила мимо ее окон.
НИЧЕГО НЕ ВИДЕТЬ,
НИЧЕГО НЕ СЛЫШАТЬ,
НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ.
Три обезьянки.
Три обезьянки.
Одна закрыла глаза.
Другая — уши.
Третья — рот.
Эмблема угнетенной женщины:
НИЧЕГО НЕ ВИДЕТЬ,
НИЧЕГО НЕ СЛЫШАТЬ,
НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ.
В черной тюрьме должно быть лицо у женщины.
Первый удар — собаке.
Второй — жене.
Всегда молчать должна женщина.
Так говорит старый мир о женщине.
НИЧЕГО НЕ ВИДЕТЬ,
НИЧЕГО НЕ СЛЫШАТЬ,
НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ.
Женщина — хитрость.
Женщина — животное.
Женщина — глупость.
Женщина — зло.
Всегда молчать должна женщина.
Так говорит старый мир о женщине.
НИЧЕГО НЕ ВИДЕТЬ,
НИЧЕГО НЕ СЛЫШАТЬ,
НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ.
Женщина должна быть рабыней мужа.
Рабыней отца.
Рабыней раба.
Всегда молчать должна женщина.
Так говорит старый мир о женщине.
НИЧЕГО НЕ ВИДЕТЬ,
НИЧЕГО НЕ СЛЫШАТЬ,
НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ.
НИЧЕГО НЕ ВИДЕТЬ,
НИЧЕГО НЕ СЛЫШАТЬ,
НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ.
Три обезьянки.
Три обезьянки.
Одна закрыла глаза.
Другая — уши.
Третья — рот.
Эмблема угнетенной женщины:
НИЧЕГО НЕ ВИДЕТЬ,
НИЧЕГО НЕ СЛЫШАТЬ,
НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТЬ.
Красный луч в черной ночи.
Бай, моя девочка, бай.
Ленин,
как солнце,
взошел над землею.
Ленин,
как счастье,
взошел над землею.
ВСЁ ВИДЕТЬ,
ВСЁ СЛЫШАТЬ,
ВСЁ ГОВОРИТЬ.
Утро правды
поднялось над миром.
Бай, моя девочка, бай.
Сталин,
как солнце,
взошел над землею.
ВСЁ ВИДЕТЬ,
ВСЁ СЛЫШАТЬ,
ВСЁ ГОВОРИТЬ.
Ты не узнаешь
слез и горя.
Бай, моя девочка, бай.
Слезы ушли
со старым миром.
Горе ушло
со старым миром.
ВСЁ ВИДЕТЬ,
ВСЁ СЛЫШАТЬ,
ВСЁ ГОВОРИТЬ.
НА ВСЕХ границах
стоят часовые.
Бай, моя девочка, бай.
Они охраняют закон о счастье.
Великий закон
о человеческом счастье.
ВСЁ ВИДЕТЬ,
ВСЁ СЛЫШАТЬ,
ВСЁ ГОВОРИТЬ.
Женщина
пела
о новом мире.
Бай, моя девочка, бай.
Ее спросили,
что такое счастье.
Она долго думала над ответом,
и она отвечала так:
«Счастье
родилось
в одну ночь с твоей матерью.
Бай, моя девочка, бай.
Счастье
качалось
с ней в одной люльке.
Бай, моя девочка, бай.
Мои глаза счастливы тем,
что черный чачван
никогда не прячет от них неба и солнца.
Мои руки счастливы оттого,
что они сильны в работе
на моем собственном поле.
Счастье сердца моего
в той любви,
которая наполняет его...
...Вчера вечером,
когда я думала над своим ответом,
я почти не спала...
...Я увидела себя
на колхозном поле...
...Рядом со мной
работала моя мать.
Мы вытягивали с ней из хлопка
длинные, длинные волокна.
Всю ночь женщины кишлака Санаат
плели из них нежную шаль.
— Улиджан,
— сказала тебе мать утром, —
ты хотела учиться
в Ташкенте,
а правление колхоза
посылает тебя
в Москву.
Шаль,
которую ты держишь в руках,
соткана из счастья
наших женщин.
У этой шали
чудесная сила,
иди за ней,
и она
приведет тебя к городу,
в котором живет
мудрый из мудрейших
и справедливый
из справедливейших...
………………………………………….
…………………………………………….
...Весь день я шла по дороге и, наконец,
пришла к большому городу.
У ворот города стоял часовой.
Я сказала ему, от кого я пришла,
к кому я была послана.
Это был тов. СТАЛИН.
— Иди и учись, — сказал тов. Сталин.
Женщине — первое место.
Женщине — почет.
...и я ухожу из кишлака,
чтобы изучить алгебру,
и алгебра слушается меня.
...и я хочу быть инженером,
чтобы строить в колхозах
дома с большими светлыми окнами,
где музыка в черном ящике,
где девушки с ясными глазами
УЧАТ
ВСЁ ВИДЕТЬ, ВСЁ СЛЫШАТЬ, ВСЁ ПОНИМАТЬ.
...и я хочу быть врачом,
чтобы лечить болезни
и помогать роженицам...
...и я хочу стать
комсомольским работником,
чтобы быть похожей на
Ханумджан Аттабаеву,
и вести девушек к новой жизни...
Вертов Д. Из наследия. Том 1: Статьи и выступления. М.: Эйзенштейн-центр, 2004.
[1] Судя по рабочим материалам «Колыбельной», это был действительный факт, случившийся 27 октября 1935 года: «Врач Кунгурской больницы Колчанов рассказал 1-му съезду акушеров-гинекологов и акушерок Свердловской области: работница Кунгурского кожзавода [Кипина] под влиянием наркоза в момент наркоза пела колыбельную песню». (Оп. 2. Ед. хр. 54. Л. 13).