Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Все как в «Ассе»?
Размышления о второй песне о Родине
«Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви». Реж. Сергей Соловьев. 1990

После «Ассы» Соловьев вроде бы решил поискать дорогу к совсем другому берегу — началась работа над фильмом «Свидание с Бонапартом» по историческому роману Булата Окуджавы. Признаемся, тогда и подумалось, уж не были ли те самые зримые страницы из книги о Павле Первом, оживающие перед глазами читающего ее Крымова, какой-то первой пробой на будущее? Но нет, пока до реализации картины о войне 1812 года еще далеко, и перед нами уже она — «Черная роза...» ‹…›

Полижанровая структура «Черной розы...» определенно близка к структуре «Ассы». Опять все та же коллажность, включающая в себя определенный жизненный сюжет. И фрагменты «соцарта», как бы раскрашенные от руки официальным и здесь беспощадно осмеянным анилином. И живущий здесь своей отдельной жизнью вполне сумасшедший карнавал «комической» со всеми признаками поэтического абсурдизма, скорее всего французского происхождения. И развернутые авторские титры, открыто играющие с нами в причудливую игру. Здесь опять готовьтесь к тому, что вам придется то и дело менять свою зрительскую пристройку — вас не оставят в покое пассивного созерцания.

Все как в «Ассе»? Да нет, не так — по сути, по смыслу. Опять молодой герой, шестнадцатилетний москвич, круглый сирота, житель старого Арбата Митя Лобанов... Сейчас мы на минуту войдем в его комнату (коммуналка с одним соседом), помня о том, как мы недавно входили в комнату Бананана.

Эти старые стены, увешанные портретами давно умерших, ему в общем-то не так уж известных, но родных людей, эти остатки не по-современному осанистой мебели, эти разрозненные предметы хорошей сервировки, это расстроенное пианино, этот портрет недавно умершей митиной матери в короткую пору ее триумфов оперной певицы — здесь жив воздух истории, рода, семьи. Воздух, дающий Мите опору.

Теперь откроем суть главного обстоятельства фильма: дело в том, что этот Митя оказывается последним «наследником по прямой» древней княжеской фамилии. И к тому же юридическим наследником своего деда, живущего во Франции и завещавшего ему огромные деньги в конвертируемой валюте...

У исполнителя роли Мити режиссер искал и нашел главное — спокойное чувство собственного достоинства, врожденно хорошие манеры, врожденную же тихую брезгливость к ругани, крику, маханию руками.

Этот Митя входит в картину с пакетом молока и батоном белого хлеба — потом он будет тонко сопровождаться живым и чистым присутствием воды — из обычного крана в ванной, из дождевой тучи. Потом, в финале, это будет вода принимаемого им крещения и волны моря, по которому идет под парусами его корабль... Хлеб, вода, молоко — вот митины «сопровождающие», эти вечные, естественные основы человеческой жизни.

А митина музыка — это уже не рвущий горло и нервы рок, а прохладный голос флейты, поющий мелодию Глюка из оперы про Орфея и Эвридику.

Митя — человек чести, и его удивительный поступок (о нем погодя) — есть поступок настоящего мужчины, поступок защитника, берущего женщину под свою надежную сильную руку.

Думается, что историю с княжеским происхождением и с наследством Соловьев сочинил для того, чтобы и отметить своего героя необычностью, и устроить ему жесткую проверку; как много сейчас находится таких, кто выдумывает себе знатное происхождение, как много сейчас таких, для кого предел мечтаний — большая валюта, свалившаяся с небес.

Так вот, Мите все это вожделенное дано по праву рождения, и он княжеством своим не кичится, а деньги тратит на того, кого любит.

Этот Митя — живая, чудом сохранившаяся веточка огромного и почти под корень погубленного древа русского дворянства, к моменту революции по преимуществу превратившегося в интеллигенцию — научную, художественную, военную (военные тогда были интеллигентны). У него в роду есть адмирал, а его двоюродный дед, не избравший эмиграцию и хорошо хлебнувший тюрьмы, был талантливым инженером-связистом. Его мать была певицей — рано повредила голос, скиталась по каким-то клубам.

Соловьев, оказавшись в поле притяжения столь любезной его душе русской традиционной культуры, резко меняет самый способ работы над образом. Что там ни говорить, его Бананан все-таки мальчик-эльф из телефонной трубки, милая эфемерида, воплощение души роковой музыки. С Митей у Соловьева все складывается совсем по-другому. Это уже характер. Его Митя так же реален, как реальны многолетние слои заскорузлой масляной краски на стенах заставленной прихожей, как висящий тут старый электрический счетчик, как заставленный банками из-под горошка облезлый кухонный стол. И не здесь ли еще одно отличие от героев «Ассы», всегда чуточку отодвинутых в некую дымку, как бы нарисованных или искусно вырезанных из бумаги? ‹…›

... Добрый джинн митиного наследства исполняет все желания, в дом явился импорт валютных магазинов. Соловьев создает здесь целый аттракцион из предметов, о которых можно только мечтать. Но главное тут — не вакханалия потребления, а какая-то общая тихая радость, какие-то милые хлопоты... она, любовь друг к другу. Митя, Александра, митин опекун дядя Кока и митин сосед Толик — все они тут как одна семья. Им помешают, будут три вторжения — Вовика, любовника Александры, ее родителей, а потом и тестя этого самого Вовика.

Здесь Соловьев отведет душу в конкретнейшем и язвительном социальном портретировании, найдет лощеную жеманную хамоватость валютного манекенщика Вовика, суперменское рычание папеньки, угрожающе жующего свою резинку, тридцать три обморока и балетные па идиотки-мамаши, детское обиженное недоумение простяги-тестя, напялившего свой вышитый мундир посла некой африканской державы уже после отставки. Эти четверо явились сюда из тех самых домов-«петухов», им всем что-то очень нужно, но папе и маменьке придется освободить площадку, уйти ни с чем. Шум, ор, побоище прервутся неожиданно. Идиллия не продолжится — просто и страшно прервется смертью одного из персонажей, о котором мы пока ничего не говорили.

В фильме «Черная роза...» Соловьев предлагает как бы несколько способов достижения характерности. О Мите мы уже говорили: здесь все оперто на реальность. Александра — здесь все строится острой пластической выразительностью, ритмами подсказанными канонами «фирменного» поведения. Эти четверо, о которых только что шла речь — за ними явственно угадываются ранние театральные опыты еще студента Соловьева.

А он, Толик, митин сосед инвалид, то и дело попадающий в психушку, — тут можно и растеряться. Что это такое — сюрреалистическая бытийственная клоунада? А может быть, самая что ни на есть типажность — до натурализма прямое воспроизведение некоего реального прототипа из тех, состоящих на учете, кого нынче так много? А может быть, так надо играть героев Беккета? Пока затрудняюсь ответить. Скажу лишь, что этот Толик есть замечательное достижение режиссера Соловьева и снимаемого им уже в третий раз Александра Баширова, будущего режиссера кино, студента ВГИКа.

... Лимитчик, мнящий себя «домашним философом» в халате — на манер Чаадаева. Напруженный от чувства ответственности и причастности к рискованной тайне диссидента — под матрацем Толика целый склад политических книг «из-за бугра». Актер театра для самого себя — он имитирует игру на музыкальных инструментах, исполняя соответствующие телодвижения и подлаживаясь под любое звучание. Сновидец, у которого каждую ночь происходят встречи с раскрашенными моделями революционной мифологии. Человек ритуала — каждый новый день он просыпается от залпа «Авроры», грохочущего в его сонной больной голове, и до того, как поставить очередную порцию самогона «Русалочка» — (непьющий Толик гонит его из протеста!), слушает записанное на допотопный магнитофон сообщение о смерти товарища Сталина...

С Толиком у Соловьева, как нам кажется, связуется начала трагического абсурда (сам Соловьев определяет резче — маразма!) — нашенского, питаемого нашей родимой действительностью. Напрашивается вывод: этот Толик есть скорее всего собирательный образ-метафора, потому что в нем Соловьев водит воедино всю смуту, всю раздробленность оглушительного плюрализма наших дней, в самом деле способных свести с ума...

Но игры кончаются — Толик умирает, внезапно, его лицо впервые спокойно, его очень жалко. С его смертью в картину входит тишина. Головокружительный шутовской хоровод замирает. Он исчерпал себя. Он больше не нужен.

Финал картины берет на себя Митя. Остается с мертвым, чтобы сделать все, что положено. Хоронит Толика рядом со своей матерью — ведь Толик так отчаянно боялся не иметь собственной могилы. Там же, за кадром, берет из родильного дома Александру и мы даже не знаем, кто родился... Смерть и рождение, рождение и смерть. Вечные категории.

Митя принимает таинство крещения — не в храме, у себя дома. (Последний аттракцион: воспреемники Мити, дядя Кока и некая одна очень хорошая женщина из Люберец не знают, как себя вести во время крещения и... торжественно раздеваются до трусов). Митя уходит в Нахимовское училище — последние кадры фильма: учебный парусник, Митю не без труда находишь среди курсантов, свертывающих паруса...

Соловьев остается с этим своим героем. Снова выходит из одиночества рука об руку с тем, кто моложе.

Шитова В. В своем контексте, или «Две песни о Родине» кинорежиссера Сергея Соловьева // Киноведческие записки. 1989. № 4.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera