Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Распад Дома
О канонических мотивах и эстетике комикса
«Дом под звездным небом». Реж. Сергей Соловьев. 1991

Сам того не ведая, Соловьев проложил довольно широкую и довольно ясную дорогу для следующих эмигрантов из «советского кинематографа». Вместо того чтобы хранить верность (неверность) государственной    (антигосударственной) идее, как требует режим совкино, он привязался к молодежному стилю и его адептам, своим новым друзьям. Замена государственного служения и, возможно, вообще любой идеи на некий стиль, лично выбранный, — дело для нас революционное. И в 1986 году, когда вышла на экран «Асса», и по сию пору. Однако революцией сложно угодить кому бы то ни было.

Впрочем, об отношениях Сергея Соловьева с «молодежной субкультурой» написано достаточно. Зато, как сетовал ‹…› критик Александр Тимофеевский, многие просмотрели в «Розе...» главное — большую русскую тему. Хотелось бы сосредоточиться на ней применительно к последней работе режиссера — картине «Дом под звездным небом». ‹…›

При всех мыслимых экзерсисах стилевой «клептомании» в фильме изложен один из канонических вариантов «большой русской идеи» — распад Дома. Но где сегодня найти Дом в окружающем нас скопище лестничных клеток и помоек? Глаз режиссера вполне резонно высмотрел академическую дачу: башенки и красное дерево, материализованная правительственная благодарность.

Устойчивость «русского Дома» (вместилища духовных ценностей, а не диккенсовской опекаемой собственности) всегда опиралась на какую-нибудь абсолютную идею. Неустойчивость безыдейна. Усадьбу Раневской хотел разрезать на дачи, как поминальный пирог на куски, купец Лопахин — носитель не абсолютной «русской идеи», а частной, «частнособственнической» идеологии. Советский тоталитарный строй создал заповедники стабильных домов — государственных дач. Государственная признательность «за идею» оказалась многолика — не случайно же Алексей Толстой уговаривал Ивана Бунина возвращаться к большевистскому абсолюту: нет в мире места, где к слову (формуле, мизансцене) относились бы со столь гипертрофированным, до размера госдач, уважением.

Уважение сохранилось, хотя жанр жизни менялся. Большой Советский Стиль, запечатленный в скульптурах метрополитена, книге о вкусной и здоровой пище и дачах, постепенно переставал быть декорацией драмы. Когда начался откат от сталинского классицизма, все больше стала выявляться и даже утрироваться «мультипликационность» этой эстетики — как в культуре, так и в жизни, в которой перестало осуществляться воспроизводство классицистских героев. И Дом, и его Житель превратились в «блестящие штучки».

Принцип мультика — оживление наброска и эпическая пародия на «большой», «настоящий» мир. И то, и другое происходило со сталинским классицизмом: из «среды обитания» он становился гербарием. В «Доме под звездным небом» это забальзамированное убранство предстает во всем блеске советского социалистического Диснейленда. Оно дополнено живыми персонажами (академической семьей), людьми, только внешне похожими на граждан с пропиской, трамвайным билетом и мечтой о бутылке кефира. Похожими по некоторым общефизиологическим признакам: у них есть ножки-ручки, они реагируют на дни рождения и время суток. Но нюансы поведения позволяют заподозрить, что полноценно они оживают только в плоскости, очерченной правительственным волшебным карандашом. Здесь они настоящие микки-маусы и Белоснежки, здесь находится их комфортабельный мультипликационный комикс, их Дача, которая функционирует как скафандр, защищающий от противной жизни. И можно им позавидовать.

А в это время «в» Дачу внедряется гадкий оборотень Компостеров.

Начиная с «Ассы» Александр Баширов, актер-стиль, отвоевывал себе все больше места в драматургии Соловьева. Примем делал это успешно, ведя роль транссексуального, трансцедентального «чудовища». В общем, существа нездешнего. В «Доме...» он предстает отрицательным и разгильдяйски свободным героем трансконтинентального суперкомикса. Туда он втягивает всю академическую семейку: просто предлагает жителям дома еще несколько условностей — «до кучи»!.. — к их и без того условной жизни. Например, пусть тело будет разрезано на половинки. Надо — значит надо. Жители дома уважают творца, и недаром. С того момента, как Большой Советский Комикс остался без настоящих вдохновителей, они были предоставлены самим себе, что грозило для них полной потерей вестибулярного аппарата. Окончательно выявив этот диагноз с помощью разнообразных гадостей, их подхватывает нечистый на силу Компостеров — новый демиург. Он явился материализовать декаданс в формы реального бреда.

И это ему удалось. Дом теоретически и частью практически разлетелся вдребезги. Осколки удивительным образом прыснули не в разные стороны, а, вопреки законам механики, в одну. По направлению к Нью-Йорку. Там негр-гигант, толкая кресло с верхней половинкой академической жены, демонстрирует ей головокружительные панорамы небоскребов, а половина нижняя семенит за ними пешком. Америка («разлучница», как поется в отечественном шлягере «зачем взяла ты милово мово...») предстает миролюбивой наркотической мультпанорамой. В центре уже по-настоящему сказочная фигура — карлик! богач! американец! сынок! На содержании у него они теперь все будут жить.

Одно нехорошо: великолепный и продуктивный замысел слегка испорчен чисто драматургическим проколом — в раскручивающейся жизни Дома нет момента равновесия. Тотальное ерничанье, почерпнутое из андерграундного пост-панкового стиля, здесь сыграло злую шутку. Ерничанье закономерно помещает героев на арену цирка — и в сюжете они с самого начала работают на амплуа «коверных». ‹…›

Термин «комикс» ввел комментарий к фильму в русло проамериканской эстетики. Но, возвращаясь к термину «русский дом», можно рассмотреть путь «несчастной» семьи в системе «доступного» слоя христианской образности. Дело в том, что чисто изобразительно приезд героев в Америку снят как потеря ими завидной подмосковно-дачной телесности и обретение эфемерно-элегической иконописности. Они уже напоминают мучеников, место их лицам — в квадратиках жития.

В качестве центральной иконы воздушный шар, на котором режиссер отправляет дочку академика и ее молодого человека в небо. Незамысловатый образ подросткового романтизма. Что они там будут делать? Наверно, отталкивать палками от своего монгольфьера полнобокие облачка. Потому что как же иначе? Режиссер даже в пышной гофманической фантасмагории все-таки отдал дань розовому периоду «Ста дней после детства». Он это любит.

Дроздова М. Дачные радости // Литературная газета. 1991. № 48. 4 декабря.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera