Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Кино: Голос
Поделиться
«Голос»
Фрагмент сценария

Актриса смотрит на экран. Она смотрит на себя и не понимает, что она там кричит в телефонную трубку. Посторонние шумы — звук мотора, ветер, прибой, крики чаек. Искарябанное, замученное монтажом изображение. Еще раз, еще раз...
— Ну что, Юля, попробуем, — голос режиссера из темноты.
— Да, сейчас, сейчас...
В проекционной будке стрекочет аппарат. Женщины-механики беседуют вполголоса, пьют молоко. Далеко за стеклом — экран, и там актриса исступленно кричит в телефон...
— Юля, дорогая, ну что такое?
— Сейчас, сейчас... — Актриса снова пропустила начало.
— Посмотри, как ты замечательно играешь, и вдохновись.
— Я вдохновляюсь... — Актриса тяжело вздохнула.
Деревянный домик почтового отделения на берегу неспокойного моря, качается и скрипит дверь телефонной будки.
— Ну что, пишем? — голос звукооператора. Голос режиссера:
— Пишем. Ну, будь умницей, давай, в последний раз...

Над экраном загорается красная лампочка.
Актриса приготавливается, шевелит губами.
— «...Нет, я отсюда не уеду, пока... Вы послушайте — люди нам верят, они ждут, а мы... Мы должны, мы обязаны... нет, вы обязаны позвонить и вмешаться. Вы?.. Нет, Я обещала... Как? Кто я такая?! Нет, вы же сами подписали командировку! Нет, вы шутите? Сама? А что я могу — сама? Подождите! У меня больше нет денег на телефон, и дозвониться... Ой, опять ничего не слышно!» Нет, не попала! — сама оборвала себя актриса. — Сейчас...
— Еще раз. Очень хорошо было. Юля, почти точно. Соберись.
Лицо режиссера в свете настольной лампы выражает отчаяние, терпение его кончается. Ворчливый голос звукооператора из темноты:
— Вторую смену на этот разговор тратим.
— И потратим еще три!
— Может быть, актрисе пойти выпить кофе? — мрачно говорит звукооператор.
Режиссер обнимает Юлю за плечи, они шепчутся в узком луче у пюпитра.
— «...Нет, вы шутите? Сама? А что я могу — сама? Подождите!»
Она опять пропустила это внезапное «подождите!» и сникла.
— Голова кружится?
Изображение исчезло. В звукоателье зажегся свет. Пять человек по углам смотрят с ожиданием. Молчат, не мешают.
— Нет, не могу! Я больна... Могу больничный лист показать!
Бесстрастный голос звукооператора:
— Под больничный можно взять пролонгацию.
— Вот, пожалуйста! — Юля метнулась к столу, схватила сумочку, из нее посыпались квитанции, пудреница, какие-то тюбики, конфеты, пол-апельсина... — Вот, вот больничный... Постельный режим, я не обязана...

Она спешила по коридорам, переходам, лестницам; лицо у нее было злое и утомленное. Она старалась не встречаться ни с кем глазами.

— Очень вовремя начались актерские капризы, — сказал звукооператор Гарик, снимая кожуру с забытого Юлей апельсина.
— Ладно, с кем не бывает? — сказал режиссер. — Чем мы можем заняться, чтобы не терять остаток смены?
— Смех и «гур-гур» можно озвучить. Там массовка есть, — кивнула девушка-помреж. 
Все отчего-то чувствовали себя виноватыми. Каждую секунду мог вспыхнуть скандал. Конец картины, тысяча поводов.
— Хорошо, давайте смех.

Юля выбежала из студии, сердито размазала слезы и помчалась к ближайшей телефонной будке, бестолково перетряхивая сумку в поисках монеты.
— Аркаш... Это я... — Выдохнула, успокоилась. — Ну не могла раньше, тут к телефону не прорваться, ты же знаешь... И потом мне стали какую-то дрянь колоть — всё по часам. Забыла, как называется. И анализы — тоже, все по часам. Ну правда, из больницы, гроб могила три креста, чем поклясться? Аркаш, принеси почитать, я уже все прочла. Ну приезжай, я думала, ты уже едешь... Ну пока, тут народу много, очередь.
Выскочила, стала ловить такси.

На экране происходило какое-то застолье, конец застолья — одна пара танцевала посреди комнаты, один гость что-то рассказывал, другие смеялись.
Актеры-массовочники хохотали и болтали бессвязно вокруг микрофона. Записывали «гур-гур». Одна толстуха особенно самозабвенно хохотала, раскачиваясь и приседая.

— Спасибо, дяденька, — сказала Юля таксисту. Он был совсем мальчик, держался солидно. Всю дорогу готовил фразу:
— Где-то я вас видел.
— Не может быть, — насмешливо косясь, отвечала Юля.
Как всякой актрисе, ей казалось, что ее узнают на улицах чаще, чем это было на самом деле. Впрочем, ее иногда узнавали, но не могли вспомнить — откуда, из какого фильма. Или похожа на какую-то артистку...
Они объехали больничную ограду и остановились у задней запертой калитки. Здесь же была и сломанная решетка, куда проникали посетители в неположенные часы.
— А вы... работаете здесь? — спросил таксист.
— Да, работаю. Процедурной сестрой. Уколы делаю. А заочно учусь. Хотела артисткой стать, но — семья, все медики — настояли... — Юля вздохнула. — А призвания нет...
— Семья — страшное дело, — сказал таксист.
— Ужас, — согласилась Юля.
— А как вас здесь найти? Вас как зовут?
— Юлия Андреевна. А искать меня не надо. У меня муж ревнивый очень. До свидания, дяденька.
Она побежала к проему в решетке, согнулась, пролезла и, крадучись, пошла больничным двором. Был час, когда прогулки кончались. Кто-то прятался в кустах, кто-то ворковал у окна первого этажа. Юля спугнула парочку.
Окна ее корпуса были красные от заходящего солнца.

Приземлился самолет.
По трапу спускались пассажиры. Одного из них, тучного человека, державшего в руках бумажный пакет, окликнули снизу:
— Александр Ильич!
Александр Ильич (автор сценария) приостановился, его поторопили сзади.
— Это я, я! Не узнали? — У трапа стояла девушка-помреж.
— Узнал, как же не узнать, вы Валя...
— Тамара.
— Да, да, верно, Тамара... Как вы сюда проникли?
— Мы здесь снимали, я многих девочек знаю. Машина ждет, вы домой сначала или на студию?
— А что случилось? Меня телеграмма прямо с парохода... — Они затерялись в толпе.

Пока ехали от самолета к аэропорту, помреж Тамара очень громко говорила, не только не стесняясь тем, что ее слушают посторонние люди, прижатые к ним, но даже несколько рисуясь своими делами и значительностью.
— Всё ужасно. Сергей Анатольевич в монтажной ночует, финала нет, озвучание не закончено, студия из-за нас план квартальный не выполняет, на него давят, но он держится, вы его не узнаете, он прямо почернел весь...
— И много еще озвучивать? — потихоньку спросил автор.
— Ой, он прямо почернел весь! А вы загорели... Это я текст телеграммы составляла! Убедительно, да? — Тамара кричала на весь автобус, она иначе не умела.
— Слово «катастрофа» всегда звучит убедительно.
— Ничего, всё нормально! Перерасход, конечно, и композитор пропал, сегодня первый филармонический состав собрали, а его нет — дома нет, на даче нет. И название новое не утверждают, и Мартынова заболела как раз не вовремя...
— Какое название? — обескуражено спросил автор, протискиваясь к Тамаре, чтоб она не кричала так уж громко.
— «Первая встреча — последняя встреча»! Хорошее, да? Ой, только я вам ничего не говорила. Вам не нравится? Ой, только вы Сергея Анатольича не расстраивайте, он прямо почернел весь...

В группе звонили два телефона. На один из них просто не обращали внимания, со второго через аккуратные промежутки времени снимали трубку (делал это рыжий парень с длинным лицом и в жутких зеленых очках) и тут же клали назад, на рычаг. В двух смежных комнатах клубилось сражение. Режиссер отбивался от наседавших на него директора, двух замдиректоров и звукооператора.
Второй режиссер Анна Викторовна (издали — женщина моложавая, изящная и элегантная; только при внимательном взгляде различимы следы возраста, усталости и нелегкой жизни) заслоняла его, принимая удары на себя; но как только он временно брал верх, она же его с этого эфемерного верха и скидывала вниз, напоминая о разнообразных неприятностях. В таком случае она неизменно начинала фразу со слов: «Я не хочу вас дергать, Сергей Анатольевич...»
В углу перебирал рекламные фотографии равнодушный ко всему происходящему оператор Кольчужников.
Автор остановился у двери, пережидая и наблюдая.
— Я не хочу вас дергать, Сергей Анатольевич, но единственный реальный выход в наших условиях...
— На той неделе три картины идут в речевое, нас в лучшем случае загонят в восьмое ателье, а я лично отказываюсь звучать в восьмом ателье...
— Так, я пробиваю субботу и воскресенье, а вы отказываетесь...
— Спокойно!
— Если будут досъемки, я должен знать сегодня, чтоб потом не было: «Петр Иваныч! Петр Иваныч!», а Петр Иваныч не волшебник.
Режиссер поклонился и руками развел — так он был согласен с Петром Ивановичем.
— Прошу иметь в виду, что второй раз нам не собрать первый филармонический состав. Пусть композитор это знает...
— Комбинаторы спрашивают, что им делать, где новое название?
— Кстати, если досъемки, то, увы, без меня, — сказал из угла оператор. — Я уезжаю в Ливан. Снимать будет Валя.
— Какие досъемки? Актриса в больнице...
Анна Викторовна наклонилась к режиссеру и что-то прошептала ему доверительно. Тут он взвился.
— Неужели вы не могли подумать на три дня раньше? Хотя бы сказать мне?!
— Я не хотела вас дергать, Сергей Анатольевич...
Александр Ильич все стоял, стоял, намереваясь ступить в эту шумную комнату... Делал шаг и отступал. Наконец выбрал момент и ступил.
— Привет! Как дела? Вот, угощайтесь. Грузинские писатели в дорогу снарядили. — Он развернул пакет. — Тут зелень и прочие дары Кавказа... — Он улыбался. Сесть было некуда и пакет положить некуда. Никто не выказывал радости.
— Привет, — сказал режиссер. — В два у нас зал. Посмотришь длинный вариант.
— Простите, Сергей Анатольевич, два вопроса, чтобы знать, на каком мы свете... — уходя, начала Анна Викторовна.
— Мартынову добывайте хоть на носилках, а Ромашкина ищите. Он всегда прячется, когда надо фиксировать музыку. Ну что? — Сережа наконец повернул к автору свое утомленное лицо. — Ты загорел. Финал не переснимали, он в браке. Придумал что-нибудь?
— Что?
— Да мы же с тобой только что говорили! Вот тут, в коридоре!
— О чем? Я полтора месяца не был на студии.
— А... — Сережа обиженно отвернулся.
Автор жил в своем времени и пространстве. Там длинные сутки, смена погоды, дождей и закатов, там самолеты, леса и моря. Теперь повертится в студийном котле. В спокойно-доброжелательной улыбке автора Сережа замечал равнодушие и неверие в него и в картину.
У Юли в палате сидел муж и доставал из раскрытого портфеля фрукты и овощи, петрушку и укроп, вязанье и книги; но что-то еще оставалось там, в портфеле, какой-то сюрприз, и Аркадий морщил лоб — показать сразу или потом?
— «Травка зеленеет, солнышко блестит, ласточка с весною в сени к нам летит», — сказала Юля. — Эта травка меня спасет, да?
Она жевала зелень, полулежа на подушке, в смиренной позе. Она знала, что мужу нравится она такой, расслабленной, беспомощной; в глубине души он, наверное, рад, что она больна.
— На рынке купил? — спросила она про зелень.
— На рынке.
— А сапоги отдал чинить?
— Не успел. Знаешь, столько всего навалилось. У нас двое ушли в отпуск, а я решил пока потянуть. Пока ты...
— Анна Викторовна звонила? — перебила Юля.
— Нет.
— Только не ври. Нет, мне просто интересно. Только не ври, я ведь тебя насквозь вижу. Аркаша! В глаза смотри!
Он стал протирать очки. Близорукие глаза сощурились, как от боли.
— Нет, никто не звонил.
— Странно. Похоже, меня уже считают при смерти. Они меня берегут, ты меня бережешь, главврач и тот... говорит, что сюда никого пока не положат на вторую койку. Вообще, все ко мне так внимательны, так предупредительны. Надень очки! Аркаш, надень очки, а то у тебя глаза в разные стороны, ну, я тебя прошу...
— Не прыгай, зайчонок.
Веки у Юли дрогнули. Ласковое словечко из прошлого прозвучало не к месту.
— А знаешь, я почитала терапевтический справочник, не здесь, еще дома...
— Ну вот, начинается, — сказал Аркадий и строго посмотрел сквозь очки. — Ну, что ты еще вычитала?
— Короче, почему они меня не вызывают? Что ты им сказал?
— Значит, ты им не нужна. Пока.
— Нет, нужна.
— Старушка, сколько можно об одном и том же?
— Ты всегда ненавидел мою работу.
— Ну-ну-ну... Работа как работа. На премьеру-то пригласишь? Так и быть, покажу. Смотри — нравится? Премьера будет, и вообще... — Он достал из портфеля свой сюрприз: из пакета выскользнуло нарядное, длинное, льющееся платье, обвешанное этикетками.
— Ой! Что это ты? Ты купил?! Денег же нет... Аркаш, что это ты, ей-богу, так... — Юля испуганно поглаживала тонкий шелк. Платье льнуло к ней, само притягивалось. — Это только на Новый год, вечернее...
— Ну вот. А то ты на Новый год всегда плачешь.
— Не буду. В таком платье, конечно, плакать нельзя. Но представляешь, если они даже не сообщают, что они озвучили другим голосом, даже не звонят, даже Анна Викторовна... Это потому, что я для них пионерка! Со мной можно так поступать... Ни с кем так... «Девочка, а ты куда?» — Юля стукнула кулаком по спинке кровати. — Я дурочка, да, Аркаш? Потому что я хотела всем нравиться. А всем нравиться невозможно. Я хотела, чтобы все смотрели на меня и улыбались. А так нельзя. Я на этой картине многое поняла. Я, Аркаш, теперь стала взрослой. Я теперь буду, знаешь, какой — такой важной, загадочной... «Ну, я вас слушаю, что вы мне скажете? Чем порадуете? Мне звонили со студии? Как они мне надоели! Аркадий Петрович, скажите им, чтобы больше не звонили, пусть берут кого хотят...» — Отыграв в важность, Юля откинулась и приняла свою смиренную позу. — Аркаш, серьезно, звонили? Ну и что ты им сказал? — Она прикрыла глаза, не желая видеть, как он снова соврет. И слышать. — Аркаша, а как же ты на мне женился? Я ведь нисколько не ломалась, бросилась сразу на шею, сказала: «Возьми, возьми меня замуж, убереги от любви неверной, от дурного глаза, от всех, от всех...» — Она на глазах делалась все утомленней и тише. Или играла. Аркадий никогда до конца не мог различить, и в нем оставалась тревога.
— Я сказал, чтобы больше не звонили. Больше тебя отсюда не отпустят. Ну какая разница — чей там голос?.. Мелочи жизни. Все равно когда-нибудь будет премьера...
— А у нас уже есть платье. Да, хорошо, — Юля улыбнулась.

На экране просмотрового зала — ноги в кедах и тренировочных брюках бегут по склону холма. На мгновение оторвались от земли. Повисли в воздухе.
Следующий кадр — как будто большая птица отделилась от склона, полетела на заходящее солнце.
Немолодой человек с палкой наблюдал за этим издали. Южный вечер. За холмом блестело море. Человек медленно пошел, явственно прихрамывая. Возникло лицо этого человека крупно — сосредоточенное, грустное, ему лет под шестьдесят.
Три или четыре дельтаплана висели над холмом, медленно парили в тяжелом закатном воздухе.
— Красиво, конечно. Даже слишком, — ворчливо сказал автор. — Не имеет отношения ни к чему.
— Ко всему... — проворчал режиссер.
— Ко всему — значит, ни к чему!
Между тем, немолодой человек на экране удивленно глядел на женщину, вытаскивающую ноги из зарослей колючек, и протягивал ей палку.
— «Это вы?»
— «Я попробовала. — Испуганные, круглые глаза Юли Мартыновой. — Сначала нужно только подпрыгнуть...» — Нервный смех, удивление, что руки-ноги целы.
— «А я думаю — где вы все пропадаете...» — невнятный, напряженный голос человека с палкой.
Фонограмма черновая.
— «Соскучились, Павел Платоныч? Уже хорошо!» — На голове у Юли — мотоциклетный шлем, руки вдеты в крепления дельтаплана.
— Мы приехали в экспедицию, а там у них клуб. Я решил заменить мотоциклы на дельтапланы...
Автор сопел. Он был недоволен, переживал отсебятину с дельтапланами.
На экране уже шли другие куски, другие кадры. Юля гуляла с Павлом Платоновичем по южному городу, потом они смотрели открытие какого-то памятника, потом сидели на веранде уютного домика над обрывом. Юля щелкала клавишами магнитофона, записывала рассказ:
— «Я в таком сарае сидел... ну, вроде амбара, всю ночь не спал, вспоминал, вспоминал, а как светло стало, сразу искать, а что искать, не знаю, лазаю по сараю, лазаю, потом часовой заорал что-то, я затаился и нашел сразу...»
Крутились катушки магнитофона. Юля слушала внимательно.
Автор сопел.
— Если тебя что-то раздражает, говори, — не выдержал режиссер.
— Дело хозяйское, — интонацией подразумевая совершенно противоположное, сказал автор. И тут же его прорвало: — Дело не в том, что Мартынова слишком молода, соблазнительна и зачем-то еще летает с горы... Не верю в сказки, Серёженька, с добрыми феями... — Автор вздохнул и взял себя под уздцы. — Впрочем, дело хозяйское.
Павел Платонович рассказывал, что-то изменилось в том, как он это делал, кажется, он вспомнил что-то важное, и от этого поза его перестала быть такой напряженной, и слова ложились свободно и просто.
— «Я скобку эту спрятал в штанину, только боялся, чтоб не вывалилась, штаны-то все рваные, и лежу... Днем уже открывают дверь: „Русс! Партизанен!“. Встаю, выводят, двое, пошли по тропинке, один впереди, один сзади...»
Скрипнула дверь. Вошла Анна Викторовна.
— Что, Анюта? — повернулся режиссер.
— Я не хочу вас дергать, Сергей Анатольевич, — громким отчетливым шепотом заговорила Анюта, — но Ромашкина видели на третьем этаже... Может быть, вы сами...
— Анюта, милая, ну неужели вы со всеми ассистентами не можете поймать одного композитора?
— Я подумала, что вам самому... самим... проще...

Юля на экране смотрела на Павла Платоновича, слушала его историю.
— «...А мне главное — заднего поближе подпустить, я так замедляю понемножку шаги, чуть-чуть, чтоб он, не дай бог, не понял...»
— Я не понимаю, — сказал автор, — почему весь рассказ идет на ее изображении?
— Не весь.
— Ох, засмотрелась, — вздохнула Анюта и скользнула к двери. — Очень нравится этот эпизод. И Мартынова прелесть, правда, Александр Ильич? — Не дожидаясь ответа, она нырнула в темноту.
— Почему фея? — вспомнил режиссер. — Современная девушка, каких много.
— Не встречал. И дело не в этом...
— А в чем?
— Ладно, давай смотреть, — скрипнуло кресло под автором, — твоя фея очень мила, но из другого кино.
— Ты человек пятидесятых годов.
— Прошлого века, — усмехнулся автор. — Да, я человек пятидесятых годов. А ты зачем-то взял мою повесть пятидесятых годов, тогда уж будь добр...
— Между прочим, Мартынова всем нравится.
— Второй сорт всегда всем нравится. Недаром ее не снимали в хороших картинах.
— Зря не снимали.
— «...И покатился вниз, качусь, качусь, в руках уже автомат и скобка эта, вся в крови, зачем-то я её держал, все выпустить боялся...» — Это голос из магнитофона. А Юля записывает.

— Простите, что я вас дергаю, — неслышно возникла Анна Викторовна, — но Ромашкин уже в группе. Я вызвала на завтра Ахтырскую, завтра дают полсмены речевого, я всё узнала — с Мартыновой — это надолго, можно взять пролонгацию под Юлькину болезнь, но...
Они уже давно шли по коридору режиссер и Анна Викторовна, а на экране Юля кричала на какую-то женщину в фартуке:
— «...Прочтете, когда будет книга! Нет, вы и тогда не прочтете! Вы и так знаете, что ваш отец — герой, и пользуетесь его именем... Я не собираюсь писать о ваших дрязгах, о ваших письмах в редакцию...»
— «Вы, девушка, как приехали, так и уедете, а мы тут живем, вы не знаете всю подноготную...»
— «Зато я знаю, что вы жили рядом с удивительным, неповторимым человеком, и самого главного в нем не разглядели, потому что вы бездарная корова! И уйдите с террасы, мы здесь работаем!»
Мартынова прокричала это и сама испугалась.
Лицо автора на миг прояснилось от этой живой детали.

— Ну где же он? Где композитор? — выскакивая из группы, закричал Сережа.
— Опять ушел! — ахнула Анна Викторовна. — Я же Мишу оставила его держать! Где Миша? Где Миша?
— Анюта, сядь на минутку, — сказала замдиректора. — Так мы картину не сдадим.
— Сдадим, и не так сдавали.
— Если Петр Иваныч вдруг напишет музыку, а Миша озвучит главную героиню. Нет, по-моему, наш режиссер не хочет сдавать картину. Я не знаю, о чем он думает...
— А я знаю! — Анюта встала. — Терпеть не могу разговорчики за спиной! Когда надо поддерживать! Надо костьми лечь! — И она погналась по коридору за ускользающим силуэтом. — Миша! Миша! Где Ромашкин?
— А где Сергей Анатольевич? — Миша сторожил у шторы.

А композитор, худенький, взъерошенный, в свитерке и в кедах, прятался в уборной и смотрел в окно. Улыбнулся — режиссер и автор шли через двор к монтажному корпусу и были уже далеко. Они шли и размахивали руками.
— Нет, ты можешь мне говорить, всё, правду и только правду, но мне, только мне, без посторонних! И потом — ради бога, не говори о вещах, которых ты не понимаешь... Есть незаметные, подсознательные толчки, которых ты пока не ощущаешь. По твоим рассказам делали плохие картины, согласись...
— Допустим...
— У тебя героиня прозевала семейное счастье и об этом горько плакала, это уже неправда. Она сознательно ничем не хочет поступиться, она теперь бесстрашней и беспечней перед будущим, она всегда найдет выход и знает это, и нечего ее жалеть, она выкарабкается и встанет на все четыре лапки. В Мартыновой есть это свойство, она, как матрешка...
— Как мартышка.
— Да! Знаешь, когда я ее заметил? Она играла клоуна, рыжего, мужскую роль — в студенческом театре! Я обалдел!..
Сережа был молод и обаятелен. Пятидесятилетний Александр Ильич не мог с этим ничего поделать. Сережа его похлопывал по плечу, а он только посмеивался.
— Слушай, зачем я тебе нужен? Там симпозиум, я обещал выступить...
— А финал?! И Мартыновой надо подправить текст. Нет, пожалуйста, если хочешь, лети. — И обижался он открыто, мгновенно, с детской хитростью. ‹…›

Рязанцева Н. Голос // Рязанцева Н. Голос: [киносценарии]. СПб.: Сеанс, Амфора, 2007.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera