История, которую мы собираемся рассказать, по жанру будет представлять собой драматическую комедию, или, если можно так выразиться, комическую драму.
Из круга проблем, на которых мы остановили внимание, главной представляется нам довольно древняя проблема исполнения человеком своего предназначения на земле. По нашему глубокому убеждению, несмотря на свою древность, проблема эта и сегодня стоит необычайно остро.
В силу причин социальных или, наверное, по причинам, заложенным уже в самой натуре человека, существуют люди, которые, необыкновенно много делая физических или душевных движений, ничего в результате не совершают. Мы не стали заниматься процентными выкладками, чтобы подсчитать типичность такого явления; аргументом, оправдывающим наше обращение к этой теме, является глубокая печаль, охватившая нас, когда мы представили себе: вот живут люди, и каждый из них проживает
...Вано Агладзе жил в Тбилиси на улице Чавчавадзе, дом 27. Был холост, имел большое количество приятелей, у него были отец и мать, братьев и сестер не было. По специальности Вано был музыкант-ударник, служил в оперном оркестре. По слухам, Вано в течение нескольких лет писал оперу (рукопись не сохранилась). 4 апреля 196... года Вано вышел на улицу, направляясь, как обычно, на утреннюю репетицию. На углу улицы Чавчавадзе и проспекта Руставели на него наехал автобус. Были толки о том, что накануне вечером его видели изрядно подвыпившим. Вано погиб в возрасте тридцати лет. Похороны были пышные. Многие плакали, особенно девушки.
Вот, собственно говоря, и все.
Тут, прежде чем разработать дальше нашу короткую историю, мы хотим дать читателю возможность призадуматься: а нет ли здесь подвоха?
Признаемся — подвох есть. Герой нашего сценария, не являя собой обобщенный образ нашего современника в традиционном понимании этого слова, совсем не претендует на какое-то особое положение. Он всего лишь скромный ударник в оркестре оперного театра. Признаемся — на барабанщике мы остановились вполне умышленно: чтобы избежать излишних недоуменных вопросов и всякого рода претензий («А почему ваш ученый ничего не делает? Это не характерно для наших ученых» и т. п. и т. п.). Тут мы можем сказать, что, коль скоро нас интересует только проблема несостоявшейся и состоявшейся человеческой жизни, профессиональная принадлежность героя представляется нам частностью. Разумеется, он мог бы быть и ученым, и агрономом, и фрезеровщиком, но барабанщик — удобнее для наших целей. И еще одно: мы знаем, что герою на экране обычно не рекомендуется погибать в случайных бытовых обстоятельствах, но именно так, совершенно глупо, случайно он и погибает в нашем фильме. Однако мы обязуемся рассказать эту историю настолько весело, что ни одна слеза не скатится в темном зале на лацкан пиджака даже самого чувствительного зрителя.
Засим расскажем историю сначала, поподробнее.
*** ...Была лунная ночь. В сопровождении трех нетрезвых приятелей пьяный Вано, мурлыча под нос песенку, пробрался по длинному коммунальному балкону в свою квартиру по улице Чавчавадзе, дом 27. Когда в комнате зажегся свет и сонная мама вынесла гостям вино и закуску, выяснилось, что пить и закусывать никто уже не в состоянии. Гости потоптались, поулыбались и ушли. Вано, тоже все время рассеянно улыбавшийся, тяжело опустился на кровать, нахмурился и стал молча расшнуровывать ботинки. Мать поставила на пол, у изголовья его постели, кувшин с водой и погасила свет. «Ладно, — пробормотал Вано, тяжело вздохнув, — завтра, все завтра». Легко звякнули в тишине пружины, стало тихо.
В жизни Вано, с тех пор как он стал взрослым человеком, зарабатывающим себе хлеб игрой на ударных инструментах, так трудно отличить один день от другого, что мы не смогли бы проследить в ней сколько-нибудь простирающуюся во времени коллизию. Поэтому для характеристики его деяний, стремлений, мечтаний, промахов и достижений мы, прибегнув к методу индукции, вполне удовлетворились событиями одного дня, прожитого нашим героем с завидной легкостью.
Да, Вано действительно сочинял музыку. Душа его жаждала покоя, чтоб, не будучи стесняемой ничем, целиком погрузиться в сладостный мир звуков и чудных видений. Но покоя не было. Мир земной, как известно, кишмя кишит соблазнами, а душа
Вано сочинял оперу. Сюжет был заимствован из сказки о бедняке, который полюбил царевну и, сразившись с большим количеством злодеев, добился взаимности. В голове Вано носились обрывки музыкальных фраз, элегантные вокальные фиоритуры и остроумные оркестровые эффекты. Скрип колес трамвая, сигналы автомобилей, хлопанье дверей, звон бокалов - все преображалось в его мозгу в обрывки грустных или веселых мелодий, в голоса фаготов, флейт или томное пение скрипок. В последние дни жизни Вано был одержим идеей вокального трио (царевна — контральто, бедняк — лирический тенор, злодей — бас-профундо). Стоило Вано прикрыть веки, как перед мысленным его взором являлись (как на репетиции, с партиями в руках) персонажи будущей оперы, звучал оркестр, певцы успевали пропеть несколько превосходных тактов, и только все начинало налаживаться, как кто-нибудь хватал Вано за локоть и говорил: «Здравствуй», или «Ты что задумался?», или «Дай закурить». Вано чуть вздрагивал и некоторое время не открывал глаз, пытаясь удержать чудесное видение, но было поздно: оркестр смолкал, как смолкает грампластинка, если выключить вилку из штепселя, певцы опускали ноты и с сожалением вздыхали: «
Так в течение всего фильма, где будет для этого время и место, будут звучать все те же пять тактов вокального трио, потом кто-то будет хлопать Вано по плечу или дергать его за локоть, и каждый раз певцы будут прекращать пение, вздыхать и уступать на экране место курящей, шумящей, разговаривающей реальной действительности.
Светало. В комнате Вано все ярче вырисовывались контуры задернутого шторами окна. Над пустынными улицами носились птицы, быстро всходило солнце, вдали синели горы.
Утро началось с кровопролитной драки. То ли жена ушла от мужа, то ли муж застал ее с любовником — для нас этот вопрос останется невыясненным.
Летели чайники, переворачивались столы, ломались стулья — дрались двое мужчин: женщина, завернутая в одеяло, визжала, забившись в угол комнаты, соседи выглядывали из окна, стояли на балконах.
Нас этот мордобой интересует постольку, поскольку один из дерущихся метнул в соперника старинный дубовый табурет, а соперник, вовремя среагировав, нагнулся — и тяжелый табурет вылетел в окно третьего этажа, треснулся о мостовую и в трех шагах за спиной Вано разлетелся вдребезги. Вано, насвистывая песенку, шел по улице, он ничего не заметил — поздоровался с почтальоном, свернул за угол и наткнулся на толпу возбужденно разговаривавших и размахивавших руками людей. Встав на цыпочки, Вано разглядел крышу врезавшегося в дерево легкового автомобиля. Толпа быстро росла. «Насмерть!» — сказал один из прохожих и отошел от места происшествия. Так погиб талантливый тридцатилетний младший научный сотрудник Георгий Р., надежда отечественной эмбриологии. Весь день Вано выслушивал рассказы о случившейся утром аварии и каждый раз делал вид, что впервые узнает о происшедшем, — изумленно ахал, всплескивал руками, а потом долго и скорбно качал головой.
Начался день. Вано вступил в него с надеждой. Правда, после вчерашнего сильно болела голова, но против этого уже были приняты известные меры.
По натуре Вано был человек влюбчивый: где бы он ни был, что бы он ни делал, глаза его вылавливали, фильтровали из толпы особ прекрасного пола, голова непроизвольно вертелась то вправо, то влево, и часто, ох как часто, кровь жарко приливала к его сердцу. Начисто лишенный всяких комплексов, веселый, жизнерадостный, он не принадлежал к робкой категории воздыхателей и однолюбов. Арсенал его средств на романтическом поприще был поистине неисчерпаем. В зависимости от обстоятельств он преображался неузнаваемо: то выглядел мальчишкой, легким и задорным, то солидным мужем, скромным и немногословным, то вдруг делался лиричным, печально опуская долу хитрые свои очи, то становился неотесанным, дерзким грубияном. И женщины любили Вано, поэтому его амурные дела были весьма запутанны: с одними он поддерживал дружеские отношения, с другими надеялся на нечто большее, с третьими просто сожительствовал; все это было связано со сценами ревности, обидами, угрозами, хлопаньем дверей, слезами и выяснениями отношений. А любви не было, были увлечения, надежды, ошибки. От Марины Вано прятался за телеграфные столбы и спины прохожих, Циалу он преследовал и устраивал ей сцены, Манана его презирала, брат Тамары собирался с ним породниться, Медея грозилась перерезать себе вены, после того как увидела его в кино под руку с Нани. Одна Нани не предъявляла Вано претензий, она любила его тихо и безропотно. Вано не был ни коварным искусителем, ни злонамеренным соблазнителем, ни опытным сердцеедом; всякий раз искренне влюбляясь в какую-нибудь прелестницу, Вано тут же забывал о существовании всех остальных, в результате он окончательно запутывался в сложной сети интриг, проклинал себя, жалел, оправдывал... но голова его по-прежнему вертелась то влево, то вправо, и он ничего не мог с этим поделать.
Вот такие были дела.
Эту амурную нить мы собираемся продернуть в полотно монотонных по своей сути событий, отнюдь не намереваясь придать этим событиям блеск и красочность, а единственно с целью остаться верным правде характера нашего героя. ‹…›
‹…› Беда разразилась внезапно.
Так же как вчера, всходило солнце, так же носились над пустынными улицами птицы. Такое же было утро: была репетиция, Вано заглянул к Отару в мастерскую, поболтал, согнул молоточком алюминиевую пластинку, полюбовался ею и пошел домой. У перехода, на углу проспекта Руставели и улицы Чавчавадзе, Вано издали заметил Марину, спрятался за дерево, переждал, пока она пройдет, и, не оглядываясь, ступил на мостовую тут же на него наехал автобус.
Так же как вчера, быстро собралась толпа, люди размахивали руками, возбужденно разговаривали... «Насмерть!» — сказал отошедший от места происшествия прохожий другому прохожему.
К часу дня уже все знали, что Вано Агладзе попал под автобус.
Мзия поцеловала своего мальчика и ушла на базар.
Мальчик учился во второй смене, а утром он занимался своим радиоприемником — паял. Взяв медную спираль, которую Вано скрутил вчера вечером, мальчик выпрямил ее, порезал на куски и, сверяясь со схемой, стал припаивать эти куски в нужных местах к своему приемнику.
В учреждении, где работала Манана, так же как вчера, хлопали двери, шныряли по коридорам служащие. Манана наводила порядок. На своем секретарском столике, и ей попалась на глаза длинная цепочка из скрепок, которую вчера соорудил Вано. Манана повертела цепочку в руках, потом разобрала ее на звенья, ссыпала скрепки в коробку, а коробку спрятала в ящик стола — на свое место...
*** Заключение мы собираемся посвятить беглому изложению некоторых аспектов той формы, в которую было бы желательно облечь нашу несложную историю.
Первое, что нас беспокоит, — это свойственный средствам художественного кинематографа порок, заключающийся в его псевдодокументальности.
Какие бы идеи ни проповедовались посредством игрового фильма, всегда их аргументация зиждется на подделке под документальность, на игре во «всамделишность» (правдоподобно все вплоть до постельных сцен). Это наши чисто вкусовые воззрения, и нам хотелось бы в будущем фильме избежать такой подделки под действительность, не прибегая в то же время к высокопарной условности.
Пусть действие фильма, протекающее максимально правдоподобно и убедительно, прерывается небольшими документальными интермедиями, в которых оператору надо будет незаметно для актеров снимать их в жизни или, как это принято говорить, «подсматривать» в те моменты, когда они не заняты изображением вымышленных нами персонажей. Обычно после сыгранной сцены звучит команда «стоп», актеры принимают естественный облик: жуют булки, шнуруют ботинки, зевают или потягиваются, иногда отклеивают усы, бороды, болтают о том о сем или валяют дурака от нечего делать. Разные бывают у людей взаимоотношения: у кого — дружеские, у кого — натянутые, но почти всегда — отличные от тех, в которых находятся изображаемые ими в фильме персонажи; снова начнется съемка, и, возможно, секунду назад мирно беседовавшие два человека вдруг вступят в жестокую перепалку, вынужденные к этому текстом сценария. Пусть действие фильма происходит в помещениях, очень похожих на настоящие дома и интерьеры, потом вдруг выяснится, что это всего лишь декорации и бутафория. Во время съемок на улицах можно снимать непременных в таких случаях зевак и любознательных прохожих. Случается, что они очень занятно реагируют на снимающуюся ту или иную сцену. Неплохо бы снять актеров во время озвучивания, можно даже повторить несколько раз один и тот же эпизод, озвученный разным по смыслу текстом. Интересно для этих же целей придумать куски, где мужчины будут играть женские роли или наоборот. Тут можно надеяться на забавный резкий переход при возвращении актера к истинному своему облику. В этом же плане стоило бы два-три раза повторить одну и ту же сцену и сыграть каждый раз совершенно
Создадим улицы, возведем стены, уберем комнаты, смастерим мебель, разбросаем там и сям тряпки, подушки, бутылки, книги и сковородки; наденем на актеров разные платья, сбреем с них усы и бороды или, наоборот, приделаем их и начнем разыгрывать перед Вано перипетии его жизни. Актерам весело притворяться — они лицедеи, для Вано все серьезно, все это — его жизнь. Актеры сыграют ему мать, отца, начальство и возлюбленную, изобразят собой друзей его, и недругов, и просто знакомых, и даже тех, с кем он незнаком, — целый мир создадут лицедействуя. Они будут здороваться с ним, беседовать, шутить, ревновать, требовать, обижаться, целоваться, пакостить, утешать, обманывать, знакомиться, умирать, уходить навсегда, возвращаться, влюбляться, кричать, плакать; говорить строго, доверительно, говорить шепотом, говорить учтиво и холодно, обещать и не исполнять, обольщать, радовать и делать сюрпризы — все, что взбредет им в голову. И Вано будет уверен в том, что такая у него жизнь, так ему везет или не везет, что такие уж люди вокруг, ничего не поделаешь.
Документальные интермедии не должны, разумеется, перегружать фильм, пользоваться этим приемом мы будем, соблюдая осторожность и меру: всем интермедиям следует определить точное место в сценарии и снабдить их конкретным сценарным планом, заданием, чтоб было заранее ясно, где и для чего они служат, кого в них снимать и на какие поступки провоцировать актеров. Но, повторяем, само действие фильма, поступки действующих лиц, независимо от контраста с интермедиями, должны быть максимально реалистичными и достоверными, без какой бы то ни было театральности.
Таким приемом мы надеемся: 1) отделить придуманную жизнь вымышленных нами персонажей от конкретных людей, их изображающих, и избавиться от претензии на «всамделишность», вытекающей из характера средств, которыми пользуется игровое кино; 2) рассказать нашу историю языком реалистичным и в то же время, что ближе к языку искусства, более или менее условным. Как нам кажется, наше стремление облечь рассказ в такую форму есть не что иное, как попытка, избежав кинематографической мистификации, вернуться к добрым традициям искусства театра, где актер есть актер и никогда не идентифицируется с персонажем пьесы, где много раз и в различном исполнении можно смотреть одну и ту же вещь, а образы ее все-таки остаются для нас отделенными от конкретных интерпретаторов.
Следуя этому принципу, мы предполагаем завершить фильм таким эпилогом: из-за темных гор восходит солнце, над темным городом беззвучно носятся птицы, перелетают с деревьев на крыши, садятся на провода; за городом, на пустыре, стоят два автобуса и один крытый тентом грузовик, чуть поодаль от машин — толпа актеров, все, кого мы видели в фильме; гардеробщики с вешалками, на которых болтаются костюмы наших персонажей, обходят актеров, отбирая у них пиджаки, брюки, рубашки, и сваливают вешалки с одеждой в кузов грузовика. Вот пиджак Вано... Грузовик отъезжает, шума мотора не слышно. Парень, игравший Вано, сидит в автобусе одетый в царскую мантию, с бутафорской короной на голове, курит и смотрит в окно вслед уезжающему грузовику. На пустыре актеры в тишине надевают на себя средневековые доспехи, некоторые уже одеты: кто в богатые костюмы придворных, кто в скромные одежды челяди, горожан или воинов. Костюмеры с булавками во рту поправляют и закладывают складки на их спинах.
Тишина. Все дальше отъезжает крытый тентом грузовик, носятся птицы над освещенными утренним солнцем пустынными улицами. Одна драма окончена... ‹…›
Иоселиани О. Жил певчий дрозд. Проект сценария // Киносценарии. 2007. № 2-3.