Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Мироощущение сокрушенных романтиков

Начинаешь понимать, что черно-белая контрастная стилистика этой новеллы [о вдове] не случайна. Ее пустые фоны. Ее замедленные ритмы. И подчеркнутый отказ от прорисовки «характера», сюжетных связей, бытовых мотивировок. Только и знаем, что — «Наташа». Больше ничего. Почему овдовела, как жила, что случилось с мужем— ничего не ясно. И не надо! «Просто человек». Вы понимаете, узнаете, что это за стиль?

Это шестидесятники. Тончайшая самоцитата поколения — мироощущение «сокрушенных романтиков». «Просто люди» — отказ от повествовательности. Графичность раннего Тарковского, долгие хуциевские планы, острая странностть мизансцен, заставляющая вспомнить Алова и Наумова до их падения в цвет. А более всего — это киностиль самой Киры Муратовой, киногения ее молодых лент: «Коротких встреч», «Долгих проводов» — ощущение души, парящей в пустоте, ищущей контакта и опоры, не находящей опоры.

Драма «отдельной души» — кардинальная тема шестидесятников. Испытание сил «отдельного человека» — в противовес типу, слою, классу, народу, массе, миру. Духовность, теряющая опору. Сокрушенный идеализм. Вакуум бытия. Муратова как бы пробегает пальцем по клавишам, восстанавливая звучание давно стихшей мелодии, но уже в тональности воспоминания. Или реквиема. В «Коротких встречах» это еще только намечалось — расставание души с душой, едва очерчено там было фатальное одиночество «просто человека» — лирическое одиночество героини, социальное одиночество интеллигентки. В «Долгих проводах» через мучительную рефлексию матери, теряющей сына, эта тема усиливается у Муратовой до ощущения безысходности. И вот теперь она уперта в тупик, в гробовой тупик. Душа потеряла опору — душа в вакууме. Есть какая-то пронзительная символика в том, как Наташа, не выдержав похоронного ритуала, убегает от раскрытой могилы — в самом этом трепыхании маленькой фигурки посреди ровных могильных рядов, в самом трепетании одинокой души среди чертежей безбытия... Киноязык шестидесятников, эхом отдавшийся четверть века спустя.

‹…› Синдром — не диагноз. Это — сочетание признаков, сцепление следствий, картина болезни. Но это, в наших условиях, шаг к диагнозу. Это путь от вопроса (шукшинского): что с нами происходит? — к вопросу: почему происходит?

Тональность фильма — в такого рода кинематографе — есть как бы и ответ на вопрос. И что же? Кира Муратова не решается на ясный ответ. Я чувстковую мучительную, глубинную драму в том, как она колеблется в диагнозе, не отваживается на приговор. Три раза она подводит нас к финалу — и все никак не закончит фильм.

Первый такой завершающий аккорд связан с неизменным у всех шестидесятников комплексом потерянного идеала. Со сквозным в кинематографе 60-х годов мотивом чаемого очищения идеального человека от «грязи обстоятельств». Муратова, классическая шестидесятница, порожденная своим поколением и породившая один из ярчайших стилевых вариантов его киномышления, — не может не попробовать эту классическую для нас формулу: человек должен «вспомнить», как он прекрасен. Что это будет? Детство? Мелодия детства? Музыка? Чаще всего. Задерганная «учителка», тридцать лет оттрубившая в школе, защищенная от каждодневной бытовой войны толстенным слоем мяса и жира, эдакая кубышка с пронзительным визгливым голосом, — она что ли, вспомнит? ‹…› далее скачок в фантасмагорию: смешная толстая баба, «кубышка», вздорная скандалистка, школьная фурия, вставляет мундштук и подносит к губам трубу...

Далее я могу предсказать все. Возникает из дали времен незабываемый Трубач, увековеченный Миттой в фильме «Звонят, откройте дверь». И Трубач из «Романса о влюбленных» А. Михалкова-Кончаловского. И даже феллиниевский Трубач, с легкой руки которого этот архангельский глас разнесся по кинематографу шестидесятников. И я, сам неисправимый шестидесятник, все это приму. Я вижу, как, надувая щеки, смешная тетка начинает играть, и сквозь каркающие звуки ее игры всплывает Мелодия и подхватывается оркестром. Дух дышит, где хочет. Под божественную музыку взгляд наш скользит по мещанским «коврикам» на стенах; в узорах «народного творчества» проступает гениальность, которой мы не замечали, — этот взлет музыки к линиям напоминает финал «Андрея Рублева» — взлет Тарковского в зенит Искусства из костоломной бестолочи жизни, — я согласен принять такой фильм у Муратовой. Но она уже не согласна на такой ответ — и она уходит «сквозь» этот трубный апофеоз на следующий круг: фильм продолжается.

Аннинский Л. Муратовский диагноз // Мнения. 1990. № 3.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera