Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Кино: Зеркало
Поделиться
Пушкинское письмо

Весь этот огромный кусок, начиная с пушкинского письма и до событий на Даманском, а затем возврат к этому брейгелевскому кадру, где мальчик с птичкой на голове... Объясню, почему я его особенно люблю.

Кадр из фильма «Зеркало». Реж. Андрей Тарковский. 1975

Что бы мы ни говорили о кино и как бы мы его ни пытались тонко анализировать, соотнося с какими-то интеллектуальными достижениями XX века, все равно оно связано с чистым гуманизмом, с абсолютной человечностью, с добротой чувств. Вспомним пушкинское: «...что чувства добрые я лирой пробуждал» или «...Веленью Божию, о муза, будь послушна». Для меня этот эпизод классически укладывается в эту пушкинскую формулу. Хотя если к нему подходить, так сказать, с внешними претензиями... А такие претензии, между прочим, были. Говорили, что Тарковский показал тупого солдафона, что он не чувствует, не понимает того, что произошло во время войны... Хотя как раз он-то чувствовал и понимал, конечно, значительно глубже, чем те люди, которые взяли на себя миссию понимания гораздо более тонкого...

Почему Тарковский начинает этот эпизод именно так, почему весь этот огромный кусок он замыкает между письмом Чаадаева и островом Даманским? Почему он свел здесь, казалось бы, далеко отстоящие друг от друга события и переживания? Мне кажется, что в этих сопоставлениях, этих соотношениях с наибольшей силой проявился его собственный гуманизм — как режиссера, как художника. Вспомните: читается, казалось бы, не имеющее никакого отношения к действию письмо Пушкина к Чаадаеву — о том, что эта Россия, ее пространства поглотили монгольское нашествие и тем самым спасли Европу от варварства. А дальше?.. Начинается эпизод стрельб, где ходит действительно, на первый взгляд, тупой солдафон, который и слова-то выговорить точно не может. На слове «мелкокалиберная» спотыкается, путается. Он не знает, как с этими детьми разговаривать, поскольку привык разговаривать языком военных команд. Но вот наступает момент Х, ситуация, когда граната должна взорваться, а он, естественно, не знает, что она учебная, и первый бросается на нее, закрывает от этой гранаты мальчиков, которые только что над ним издевались... В этом-то и есть колоссальное сгущение пушкинского письма к Чаадаеву, пушкинской мысли о России и ее пространствах — вот он, человек, который прошел эти пространства и совершенно отупел... И не случайно Тарковский дает эту грандиозную документальную хронику — не знаю, где он ее нашел и как она могла сохраниться. Хронику страшной, тупой работы войны, когда человека нет, а есть только огромное пространство, которое поглощает эту силу, эту работу, все интеллектуальные возможности, — всё самое прекрасное растворяет в себе и превращает человека почти в тупую скотину. Но только до того момента, когда необходим поступок. В этот момент в человеке собирается все самое прекрасное. Отсюда этот внезапный переход к Даманскому — опять Россия, опять ее просторы...

Иначе говоря, что сделал Тарковский? Он включил в этот огромный эпизод пушкинское письмо в качестве образной концентрации, и оно, это письмо освещает, распускает свои световые струи на весь эпизод, как бы окутывает его, и в результате возникает огромной силы художественный образ, заключающий в себе глубочайшее гуманное отношение к тому, что происходило со страной, самое гуманное, самое сострадательное, какое только может быть. Вот почему я просил показать этот эпизод. Я часто мысленно к нему возвращаюсь. Во-первых, он дает мне невероятной силы жизненный заряд, во-вторых, дает мне опору, что не последнее дело в искусстве. Он является мерилом подлинно художественного в кино, и, чтобы ни происходило сегодня в кинематографе и в искусстве, он говорит мне, что нет, мол, неправда, что искусство умерло, — оно существует, и существует, например, вот в такой форме.
март 1997

Норштейн Ю. О пушкинском письме в «Зеркале» Тарковского (фрагмент лекции во ВГИКе) // Киноведческие записки. 1999. № 42.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera