Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
Повествование-проникновение
О времени, сюжете и актерах фильма
«Долгие проводы». Реж. Кира Муратова. 1971

Главную женскую роль играет Зинаида Шарко. Роль сына, шестнадцатилетнего юноши, — непрофессиональный актер Олег Владимирский. Казалось бы, от такого соседства должен был возникнуть диссонанс. Ничего подобного в фильме не происходит: актерский дуэт безукоризненно точен, музыкально согласован, выверен до мельчайшей интонации. ‹…›

К. Муратова. Мне нравится сочетание актеров и неактеров. Потому что я вообще люблю эклектику, нарушения, отклонения. Во всяком мышлении что-то всегда застывает, закостеневает, — я об этом уже говорила. Штампы возникают не только из плохого, но и из хорошего. То, что удалось, именно потому, что оно удалось, начинает повторяться всеми и превращается в штамп. Стереотип мышления рождается неизбежно и непрерывно. У каждого свои стереотипы. А есть общие, профессиональные. Актеры знают, как надо делать, чтобы получилось хорошо. А всякий сюрпризный элемент, элемент неожиданности нарушает этот процесс, высекает искру. Я люблю получать такое удовольствие сюрприза, и это, может быть, даже главное.
Всякий человек, который играет, — это актер. Непрофессиональный актер более ограничен в своем амплуа. А у профессионалов, людей обученных, возможности шире. И когда они играют вместе, они друг друга «сбивают», и профессионалы поначалу даже обижаются, сердятся. Но те, кто к этому адаптируется, начинают получать удовольствие, такое же, как режиссер. Непрофессиональные актеры, будучи предоставлены самим себе, быстро иссякают, они годятся обычно на небольшие куски. А вот именно сочетание тех и других дает результат. 

— Работа Зинаиды Шарко в вашем фильме производит огромное впечатление. Как это случилось? Сразу ли она "попала" в роль?
— Да, сразу. Роль совпала с ее жизненной сущностью и с ее манерой. Если бы я сначала увидела Шарко в театре, я бы ее не пригласила. Но знакомство с ней произошло в жизни. Именно ее жизненный облик, ее жизненное поведение мне понадобилось. Произвело впечатление и то, как она начала говорить про сценарий, проводить параллели из собственной жизни.
— А мальчик на роль Саши как был найден?
— Как обычно. Сотни кандидатов были просмотрены, отобран один. Большая, кропотливая работа.
— А потом много с ним пришлось работать над ролью?
— Как когда. Над разными сценами по-разному. 

В своем состоянии томления и неопределенности Саша хватается за идею уехать к отцу, как за спасительную соломинку. Его любовь к отцу, с которым он встретился после многолетнего перерыва, потому и вспыхнула так внезапно, что он увидел в этом пожилом лысеющем человеке желанный образ мужской зрелости. Саша как раз находится в том возрасте, когда подростки часто бегут из дома сами не зная куда. А у него появилась цель, он знает, куда бежать: в тот далекий город, где живет отец. Там он надеется, найти вожделенный оазис на краю бесплодной пустыни отрочества. Достаточно услышать, как упоенно повторяет он в телефонную трубку: «Пап... пап... ну, пап!»

Евгения Васильевна слышит этот захлебывающийся разговор и понимает, что сына ей не удержать. До этого она долго боролась, напрягая все силы, переступая границы дозволенного. И вдруг поняла. И смирилась. И погасла. Осознала, что время нельзя остановить.

Здесь перед нами возникает еще один «герой» фильма, незримо присутствующий во всех сценах. Этот «герой» — Время. Когда на экране прекращается развитие действия, пресекаются разговоры, повисает пауза и мы видим, как набегают на песок волны, или скользит из рук развязавшаяся лента, или с непонятным упорством вновь и вновь падает на пол ручка, это и означает тот «разрыв» жизненной ткани, сквозь который становится виден необратимый ход времени.

Течение времени незаметно, пока каждый из героев плывет в своем временном потоке. Но вот два потока соприкоснулись, возникло завихрение, водоворот времени потянул нас в свою воронку... Какой-то человек появляется на пляже, смотрит на нас дико и растерянно и бормочет: «Кто такие? Зачем? Кто позволил?» Это странное явление тут же получает бытовое объяснение (перед нами всего-навсего сторож пансионата), но вызванное им чувство метафизического беспокойства нас уже не покидает. В самом деле, кто мы такие? и зачем? и кто позволил?
Деформация времени, смещение временных планов (если оно не связано с сюжетной конструкцией) — прием не столь очевидный, как пространственная деформация. Он дает о себе знать каким-то особым психологическим толчком, но зафиксировать его не так-то просто. Вот мишень для стрельбы из лука — черные концентрические круги на деревянном щите — вдруг дается крупно на фоне набегающих морских волн с их монотонным шумом. Это соседство в кадре неподвижной геометрической абстракции и вечно движущихся морских волн вызывает такое безотчетное и сложное чувство, которое я могу прояснить только цитатой из Чехова: «Так шумело внизу, когда еще тут не было ни Ялты, ни Ореанды, теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и глухо, когда нас не будет. И в этом постоянстве, в полном равнодушии к жизни и смерти каждого из нас кроется, быть может, залог нашего вечного спасения, непрерывного движения жизни на земле, непрерывного совершенства» («Дама с собачкой»).

Кстати, в «Долгих проводах» есть совершенно чеховская вставная новелла про красного попугая, рассказанная вроде бы «ни к тому, ни к сему». На самом деле ею отмечен очень важный момент развития действия: мать впервые заговорила с Сашей как со взрослым, поведала ему о себе нечто такое, в чем и сама не до конца разобралась. Если спрямлять, если «итожить», то красный попугай — это память о ее минувшем и невозвратном счастье с Сашиным отцом. Только что у Евгении Васильевны был мучительный разговор с сыном, и она переломила себя. Но нервное напряжение сказалось, и пальцы не слушаются ее, когда она пытается зажечь спичку. Тогда Саша подходит и помогает ей закурить сигарету. Это его первый «взрослый» жест по отношению к матери; мысль о том, что она нуждается в его помощи, придет позже, а может быть, как мысль, не придет вообще, но как чувство, как жест она уже живет в нем. Вот и еще одна «муратовская» деталь, которую на словах приходится долго разъяснять, но которая в фильме воспринимается мгновенно, на интуитивном уровне.

Тревожное, щемящее и радостное чувство мимолетности, незавершенности каждого мгновения жизни пронизывает фильм. Его экранные композиции всегда сдвинуты, асимметричны, монтажные переходы часто кажутся неподготовленными, рамки кадра часто режут фигуры и даже лица, случайные эпизоды дробят действие, актеры играют «мимо» партнера и «мимо» ситуации. Мнимые неточности и огрехи оказываются высшей мерой художественной точности. Так, стрела, пущенная как будто небрежно, наугад, неожиданно бьет в центр мишени. Цель, достигаемая таким образом, все та же: дать жизнь в самораскрытии, в движении, в непредсказуемых проявлениях. В фильме все время что-то «прорастает», возникает, проясняется, но не до конца, потому что прояснить до конца все жизненные отношения невозможно. Один из первых кадров фильма: из глубины прозрачного водоема медленно поднимается на поверхность какой-то странный предмет или существо, — оказывается, растение, всплывающее корнями вверх. Здесь можно усмотреть метафорическое выражение всего образного строя произведения, его, как теперь принято говорить, «метаописание»: предметы, характеры, отношения не даются сразу, но постепенно всплывают, прорисовываются, проявляются — как изображение на фотобумаге, — но так и не становятся до конца ясными, однозначно отчетливыми.

Зрителю, привыкшему к традиционному построению сюжета, воспринимать фильмы К. Муратовой трудно, а 15—20 лет назад было еще труднее. Привыкнув получать с экрана готовый результат, мы внутренне сопротивляемся, когда нам приходится стать соучастниками творчества, включиться в процесс постижения жизни, как того требует «модель» повествования-проникновения. ‹…›

Кульминация фильма — праздничный вечер в учреждении, где работает Евгения Васильевна, с его атмосферой возбуждения и тревоги, меняющимся освещением, мерцающими гирляндами электрических лампочек, виртуозно разработанной звуковой партитурой. Эта сцена уже стала хрестоматийной, во ВГИКе на ней студентов обучают взаимодействию между драматическим действием и эмоциональной атмосферой. В момент, когда Евгения Васильевна «срывается» и устраивает нелепый скандал из-за кем-то занятых мест, игра Зинаиды Шарко потрясает. А когда Саша произносит слова: «Мама, я тебя люблю. Я никуда не еду», — даже очень искушенные, многоопытные зрители начинают аплодировать, выражая — нет, не одобрение режиссеру, а прямое и «наивное» сопереживание.

Божович В. Кира Муратова. Творческий портрет. М.: Союзинформкино, 1988.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera