Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
От приятия к неприятию
Леонид Козлов о первом просмотре фильма
«Иваново детство». Реж. Андрей Тарковский. 1962

Я был одним из тех, кто впервые увидел и услышал его во время дискуссии о языке кинематографа, которая состоялась в марте 1962 года, на Васильевской улице, в доме № 13, в тогдашнем Малом зале, и запомнилась каждому, кто на ней побывал. Режиссеры и критики, старшие и совсем молодые, именитые и еще безвестные, горячо рассуждали и безоглядно спорили о стиле современного киноискусства, о его старых и новых выразительных возможностях, о том, каким ему быть или не быть. Два или, как мне помнится, три вечера занял этот разговор, который и мог, и должен был состояться именно весною 62-го. Для искусства то была пора вновь открываемых путей, время многих — сбывающихся и неомрачаемых — надежд.

Вот тогда-то Михаил Ильич Ромм и объявил собравшимся новое имя: Андрей Тарковский, и пригласил всех после заседания перейти в Белый зал, чтобы увидеть только что законченный фильм «Иваново детство». Мне трудно объяснить, почему я не отправился на просмотр: скажем, от избытка впечатлений, и без того меня переполнявших. Но на следующее утро я позвонил Николаю Аркадьевичу Коварскому, и он с невероятным воодушевлением стал говорить об увиденной картине и о ее постановщике, сыне поэта Арсения Тарковского.

Вечером же оказалось, что новый режиссер приглашен на нашу дискуссию и находится среди нас, в Малом зале. Выглядевший юным и хрупким в своем сером грубошерстном свитере, худой, еще безусый, коротко остриженный, с очень острым взглядом, он сидел, смотрел и слушал, время от времени резко поворачивая голову—как будто в некоем изумлении или недоумении. Да так оно и было; когда ему предоставили слово, он заговорил быстро и нервно, и смысл его речи был примерно таков: к чему все эти словопрения, если с современным фильмом происходит сущее бедствие, когда печатание копий производится настолько ужасно, что от изображения, созданного режиссером и оператором, остается лишь убогое подобие... Можно было понять, что этот человек еще целиком находится во власти производственных забот и неостывающих творческих беспокойств, а потому наша дискуссия представилась ему то ли салонной, то ли отвлеченно-академической, во всяком случае — пришлась для него не ко времени.

Фильм «Иваново детство» я увидел несколько позднее, когда он был показан в старом Доме кино на улице Воровского. Большой зал был полон. Я отчетливо помню свое необычное состояние: глядя на экран, я много раз колебался от приятия к неприятию, от решительного «да» к определенному «нет» и обратно. Но в тот момент, когда на экране возникли хроникальные кадры — фельмаршал Кейтель подписывает капитуляцию — я мгновенно ощутил чувство сложившегося и непреложного целого: «да, да, да!». Фильм свершился, он есть, и он поразителен!

Финальный эпизод — воображаемый пробег мальчика и девочки по белому песку пляжа — закончился наездом камеры на черное мертвое дерево, зал осветился, все медленно поднялись с мест и медленно пошли к выходу. Не помню аплодисментов, хотя, конечно же, они были. Мы вышли в фойе вместе с Юрием Ханютиным — в выражении его лица, в блестящих глазах и характерной полуулыбке сжатых губ прочитывались одновременно зрительская потрясенность и профессиональная радость критика, получившего в подарок на редкость интересный предмет для осмысления. Поблизости оказался Виктор Платонович Некрасов, нескрываемо ошеломленный, с побагровевшим лицом. Юра, как истый журналист, мгновенно устремился к нему и с ходу задал многозначащий вопрос: «Виктор Платонович, скажите, — ведь вы человек военного поколения, вы были там, — действительно ли все было так, как показано в фильме?». Некрасов то ли поморщился, то ли прищурился, продолжая глядеть неведомо куда, и медленно, словно бы неохотно ответил: «Ну, допустим, не так... Ну, не совсем так! Но какое это имеет значение?!»

А через минуту я заметил Тарковского. Он стоял в стороне, стройный и элегантный, не то чтобы одинокий, но отдельный от всех, не окруженный близкими людьми или убежденными ценителями его таланта. Я не мог не подойти к нему, чтобы поблагодарить и поздравить с победой.

Премьера фильма, первые экраны, поток рецензий, затем Венецианский фестиваль и его приз — Золотой лев св. Марка, замешательство итальянских критиков и восторженное открытое письмо Сартра с анализом трагедии, развернутой в фильме, слова Шкловского о «драгоценном юноше Тарковском» — все это было впереди. Однако уже состоялся дебют режиссера-автора, один из тех, редких в истории мирового кино, дебютов, в которых большой художник заявляет о себе полным голосом, в полную меру.

Козлов Л., Тарковский А. Диалоги режиссера и теоретика // Киноведческие записки. 2014. № 106/107.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera