Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Чеховское против советского
Борис Тулинцев о мнимой измене и подлинной смерти
Татьяна Самойлова на Каннском кинофестивале. 1958

В 1957 году советские зрители впервые увидели фильм «Летят журавли», а через год на очередном международном кинофестивале в Канне фильм удостоился сразу трех наград: режиссер Михаил Калатозов получил «Золотую пальмовую ветвь», актриса Татьяна Самойлова — специальный диплом за исполнение главной роли, а оператор Сергей Урусевский — приз высшей технической комиссии Франции.

Калатозов снял фильм по сценарию Виктора Розова — в основе была пьеса «Вечно живые», которой открылся в Москве знаменитый «Современник». Но от современниковского спектакля фильм отличался так же, как стихи от прозы. Ибо главным героем фильма стал не «вечно живой» (потому что «павший смертью храбрых») Борис Бороздин — в центр поставлена была героиня, совершенно немыслимая прежде на советском экране — именно как «центральная»! Женщина, «изменившая» ушедшему на фронт любимому человеку. Судьба Вероники стала открытием и — потрясением, настоящим шоком, и оттого рядом со всеобщим удивленным восхищением слышались иные голоса, тоже удивленные, но недоумевающие и даже негодующие. А удивиться тогда было чему: ведь если героиня изменила, то это только у Розова, в его пьеске, но отнюдь не в фильме. Зрители, способные что-либо чувствовать, чувствовали тогда одинаково: что такая Вероника изменить не может — органически не способна. В героине Самойловой поражала странная какая-то неподвижность — также как и полная непроницаемость. Она была монолитна, создана словно из одного куска — «железом, обмокнутым в сурьму». Это в ней потрясало: например, великого художника Пикассо — так же, как и советского зрителя! Вероника с трудом воспринимала реальность, тщетно пытаясь отодвинуть ее от себя всей тяжестью и счастьем обрушившегося на нее чувства. И ее «монотонность» (внутренняя цельность!) вдруг оборачивалась неожиданной дикостью и какой-то особенной незащищенностью. Она всюду опаздывала — опоздала и на проводы своего Бориса, и тогда оказалась совершенно одна, и не в единстве, но словно в поединке с изрезанною решеткой грандиозной толпой. А после, уже навсегда сокрушенная немыслимой для нее разлукой, она была оглушена бомбежкой и — музыкой, которая рвалась из-под пальцев якобы влюбленного в нее пианиста.

Молодой человек — брат Бориса — пытался фортепианной игрой заглушить свой страх: перед бомбами! Потому звуки его «музыки» разрывались как эти бомбы, а из бравурного, якобы «скрябинского» экстаза (на самом деле только из страха!) возникло его насилие: над Вероникой! Потому что любовь его к Веронике была так же фальшива, как и его «вдохновение», и весь фокус в фильме оказался в том, что героиня (вопреки здравому смыслу Розова!) была невиновна.

«Измена» Вероники повлекла за собой смерть (гибель на фронте) Бориса — он упал как подкошенный и сразу улетел в небо, в котором кружились березы: «Какие красивые деревья! Какая красивая возле них должна быть жизнь...» И эта «чеховская» поэзия, безусловно, заглушила в фильме все розовское — то «советское», которое по необходимости в нем все-таки было. Оттого и потрясены были советские, включая Геннадия Шпаликова, люди!

Особенно тогда поразил финал — итог, в котором тоска героини, терявшей последнюю свою надежду, соединялась со всеобщим ликованием встречи победителей. На экране была та же толпа, с которой она прежде боролась, пытаясь пробиться к возлюбленному. Теперь его больше не было, и она наконец прекратила странное свое пассивное сопротивление. Ее горе сделалось только «звуком», одним из звуков всеобщей радости, оно вплелось в звучание духового оркестра и возбужденных, ликующих голосов, оно — утонуло. Вот тут-то она и умерла — вопреки тому, что думали критики, — возродилась к какой-то «общей жизни»! С улыбкой сомнамбулы, Офелии, она раздавала победителям цветы, которые принесла только возлюбленному, а не им! И увидела наконец «небо в алмазах» — журавли полетели. Вероника глядела на этих журавлей так же, как ее Борис на березы, — потому что была наконец мертва!

Тулинцев Б. Небо в алмазах // Тихий город, критика из подполья. СПб: Мастерская Сеанс, 2012.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera