Масскульт, ныне взятый без иронических кавычек, еще совсем недавно украшавших книги и статьи, посвященные сему одиозному предмету, давно уже стал средой обитания культуры вообще, и все иерархические разграничения просто потеряли смысл, — тут продолжает действовать скорее принцип дефицита, чем иерархии ценностей. Не случайно спорили о зрителях, а не об определениях.
Таким зрителем стал и я, зайдя на просмотр самого скандального фильма начала 60-х — абсолютного чемпиона по кассовым сборам и критическим разносам тех лет. Речь идет о картине «Человек-амфибия» В. Чеботарева и Г. Казанского, образцово-мифологической ленте (а масскульт и есть среди прочего культура, создаваемая с помощью непрерывного мифотворчества), исключительно прочно, как оказалось, укорененной в кинематографе своего времени.
Его еще и потому разгромили, что увидели чужака, использующего те же слова, но не на пределе Искренности (главном пароле эпохи). Стоит вспомнить «Балладу о солдате», прошедшую тогда только что, — с ее главным мотивом справедливого воздаяния добром за добро: так освобождение Ихтиандра от тюремных оков стало возможным благодаря тюремщику (С. Чекан), а тот просто отблагодарил отца Ихтиандра, спасшего в свое время его сына. Я уж не говорю о главном мотиве картины, точнее, ее мировоззренческом выводе, — тогда правили бал идеи, а не порождающие их мифы. Этот мотив, напрочь отвергавший господствовавшую тогда (и теперь) идеологическую установку, — мысль о невозможности коллективной утопии, являющейся для индивидуума пространством суверенной мечты, а для группы людей — кошмаром общей тюрьмы, куда для начала заточают самих мечтателей и их создания. Тема мечты как свободной территории человеческого воображения и оказалась узурпирована Утопией, которая стала явью. Прошел всего год после выхода фильма. И мотив сна, заполняемого ужасами реальности, привел к одному из важнейших фильмов десятилетия, с которого собственно и начались именно 60-е годы в нашем кино, — к «Иванову детству» Андрея Тарковского.
Увы, оценивая «Человека-амфибию», критика невольно выступила в роли адвоката дьявола. Она-то долбала ленту за низкий вкус и примитивность постановки, а фактически обрушилась на одну из первых попыток создания полноценного зрительского кино после 30-х, свободного от диктата идеологии, но почти неотличимо с нею схожего. Критика тогда поддержала совсем новое явление — нарождавшееся авторское кино, увидев в кино массовом призрак оного диктата и нечаянно спутав причину со следствием. Но не потому ли так труден был последующий путь мирового кино (вспомним мытарства В. Мотыля и Г. Полоки), что его обновление означало бы реальное освобождение мифов от предписанного Государством содержания, в то время как эволюция авторского кино, при всей условности такого разграничения, показала не только возможности, но и границы развенчивания мифа индивидуальными средствами?
Может, именно поэтому так тяжело возрождать у нас жанровое кино ‹…›, что не угаданы и не оформлены реальные массовые иллюзии, кроме мечты о побеге из страны благодаря богатому иностранцу.
Шемякин А. Что есть «масскульт»? // Экран и сцена. 1992. № 25.