Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
Литературный секретарь Шкловского
Из интервью Любови Аркус

— Прежде всего Шкловский велик тем, что он — философ искусства ‹…›.
И то, что я попала к нему, когда мне было 20, и я хотела именно к нему, а не к кому-нибудь другому, и я знала, что я четко знаю, чего я хочу узнать... У Шкловского тогда ослепла жена, которой он диктовал последние 35 лет. Он диктовал с первого дня женам — Варваре или Серафиме, а потом секретаршам.
— Он их выгоняет и тебя выгонит, ты должна быть к этому готова, он старик бурный, гневный, а ты маленькая еще, но какое-то время — день или два — ты с ним пообщаешься. Ты готова к этому? — предупредили меня.
Я сказала: я готова. И я к нему пришла. И я увидела двух стариков, которые лежали в кроватях рядом...
* * *
— И я увидела две кровати, и в них два старика, старик и старуха. Они мне были рады, а я настороже, я понимала, что это ненадолго, что я обнаружу свой идиотизм через некоторое время, и ужасно была испугана всем происходящим.
Тем не менее мне положили зарплату 150 рублей в месяц.
Я должна была приходить каждый день к часу дня и писать то, что Виктор Борисович диктует.
Я должна была отвечать на его письма, я должна была работать с редакторами, я должна была обрабатывать его интервью, и я должна была уходить в 6 часов вечера домой, а утром приносить его расшифровки.
Вот такая мне предстояла жизнь.
Должна сразу сказать, что кончилось это тем, что я приходила в 11, а уходила в 12 ночи, а потом вообще перестала уходить. Что я прожила там год и он меня не выгнал. И я бы с ним прожила до самой смерти, если бы Серафима Густавовна не умерла. Потому что как только она умерла, его увезли в Дом ветеранов, продали квартиру и больше никогда не допустили к нему никого, кого он любил и с кем был дружен. Но это отдельная история... очень грустная. Вернемся к более счастливому времени.
Я довольно быстро — по-видимому, львовским смекалистым умом — поняла, почему он всех секретарей до меня выгонял. А он действительно всех выгонял — причем бросался палкой.
Причина была очень простая: потому что они, секретари, не подавали то, что он диктовал, как текст. Как сплошной текст.
А я — то, что он диктовал, и я распечатывала на машинке — каждую фразу начинала с абзаца. Вот и все.
Он читал записанное мной и говорил жене: «Симочка, я стал очень хорошо писать. Ты видишь, как я стал писать? Это очень хорошо. Это просто, как раньше».
Он узнавал свою графику — то, что он делал ручкой. Сам. Все-таки ему было 89 лет. Все. Больше причин для недовольства у него не было.
Правда, несколько раз я видела у него приступы гнева. Один из них был такой.
Пришла девушка из «Литературной газеты». И попросила разрешения сделать интервью с Виктором Борисовичем.
Я ей предложила: Вы знаете, у него сегодня дурное настроение — а у него действительно было дурное настроение. — Вы напишите мне вопросы, которые вы хотите ему задать, а я отдам ему. Она сказала: Нет, я хочу поговорить с Виктором Борисовичем!..
— Ну, проходите!..
Через некоторое время раздался страшный трубный голос, как будто полетели какие-то предметы, и девушка выскочила как ошпаренная с криком: «Да он в маразме!».
Позже выяснилось следующее.
Девушка начала свое интервью с вопроса:
— У нас в «Литературной газете» публикуется дискуссия о том, что такое реализм. И я бы хотела спросить у вас, что такое реализм...
За что предметы и полетели.
И потом еще целый день Шкловский кричал:
— Дура! Идиотка! Профурсетка! Я всю жизнь потратил на то, чтобы объяснить, что такое реализм в романе «Анна Каренина». А она у меня спрашивает, что такое реализм вообще, и я должен это ответить в интервью!..
И хотя я рассказываю такой анекдотический эпизод, слухи о его вздорности, тем не менее, сильно преувеличены, потому что был он чрезвычайно покладистый, чрезвычайно нежный человек. Может быть — еще раз говорю — это было связано с тем, что он был старик, а я маленькая девочка.
Может быть, с тем, что он был глубоко одинок.
И с моей стороны он видел абсолютную, стопроцентную любовь.
Безоговорочную, без всяких примесей.
За все это время даже намека не было на то, чтобы он рассердился или чем-то был недоволен. Напротив, он все время ужасно волновался. Когда я приходила чуть позже — волновался, что я попала под машину.
Или что меня выгонят из института...
Меня однажды и вправду решили выгонять из института.
Из ВГИКа.
Во ВГИКе, надо сказать, Шкловского не любили страшно. То есть просто катастрофически — вся эта партийная профессура.
Хотя не признавать его авторитета они не могли...
Меня обвиняли в том, что я не взяла разрешения для работы на кафедре, что я пропускаю занятия, и в какой-то момент меня вызвали в деканат и сказали, что отчисляют за пропуски и прогулы.
Я пришла расстроенная и сказала В.Б., что отчисляться мне нельзя и надо что-то делать.
На что Шкловский потребовал телефонный аппарат в постель, снял трубку, попросил ректора, сказал:
ЭТО РЕКТОР ГИКА??? — Да, — сказал ректор. — А ЭТО — ШКЛОВСКИЙ!!!
Ректор, видно, перепугался, потому что Шкловский ему никогда не звонил: — Да, Виктор Борисович, слушаю, Виктор Борисович...
На что Шкловский неожиданно страшно зарыдал: — Вы забираете у меня мою девочку... мою маленькую девочку... что я буду делать... отдайте мне мою девочку...
И, надо сказать, не потому, что он жизни без меня не мыслил, а потому, что он обожал изображать всяческий маразм.
Лицедействовал — для чего?
Чтобы ректор не подумал, не дай Бог, что здесь какая-то интеллектуальная работа, а просто девочка ухаживает за брошенным придурковатым старичком.
На что ректор почему-то странным образом сказал: —А Вы можете приехать к нам во ВГИК и почитать лекцию?
И Шкловский, который не покидал своего дома уже лет десять, сказал: — Да, я приеду.
И в действительности приехал. И был не то чтобы аншлаг — а сидели друг у друга на плечах, и еще друг у друга на плечах, и весь первый этаж был запружен — так вот, не то чтобы аншлаг — была полная сенсация — В.Б. не был во ВГИКе с 40-х годов.
Таким образом, очень трудно было отделить лицедейство от истинного...
Еще.
Была в доме Матрена Сергеевна, 82 лет, она помогала по бытовой части.
Шкловский очень волновался, что он зарабатывает недостаточно денег — а он всегда, с юности, содержал огромное число людей: тетушек, родственников, их детей, друзей в опале, — и периодически требовательно говорил:
— Сима, я ничего не заработал, Сима. Чем мы будем жить, Сима?
— Витя, — отвечала Серафима Густавовна своим прокуренным голосом. — Витя. Ты заработал много денег. Тебе из Японии прислали гонорар.
— Где этот гонорар?
— Он в шкатулке.
— Матрена Сергеевна, несите мне шкатулку!
М.С. несла шкатулку и ставила ему на грудь. Там действительно были деньги.
Он открывал шкатулку, брал верхнюю купюру и говорил:
— Что это, Матрена Сергеевна?
— Двадцать пять рублей.
— Это много или мало?
— Это очень много, В. Б.
— Ну, хорошо. Купите себе платье, — и он совсем успокаивался.
Не знаю, что тут было от игры, а что от правды...
Или вот однажды, когда я подошла к нему попрощаться вечером — после того, как они с женой выпили уже свой кефир и собирались заснуть. И я его погладила по голове — а голова у него была невероятно приятная, гладкая, и гладить ее было приятно. Я погладила его и вдруг почувствовала, что щека у него мокрая: Шкловский плачет.
Я наклонилась к нему, а он прошептал:
— Все-таки он был стукач... и коммерсант...
— Кто???
— Арагон...
Иногда мне казалось, что многочисленные — очень литературные рассказы были потому, что маленькой девочке, как ему казалось, скучно ПРОСТО ухаживать за стариками.
* * *
Шкловский занимался теорией сюжета. И то, КАК он жил, абсолютно соответствовало этой теории. Шкловский занимался этим как житель и как писатель — и все сходилось. Я наколлекционировала в своей курсовой, а потом в дипломной работе 40 определений сюжета: Виноградова, Поливанова...
Шкловский рассматривал взаимоотношения сюжета и фабулы как взаимоотношения видимого и сущего.
Сюжет — суд над фабулой, — вот его основное, гениальное открытие. Я это записала и этим горжусь.
То есть состав событий — в жизни и искусстве — не имеет никакого значения.
То есть некая последовательность событий не имеет никакого значения...
* * *
Помню, я горячо закивала глупой своей молодой головой...
* * *
— Однажды по идиотизму молодости я у него спросила про поездку на Беломорканал, и он ничего не ответил.
А потом, несколькими днями позже, когда мы гуляли по скверику и сидели на лавочке, он оперся на палку и сказал:
— Деточка... Предательство — не такая уж страшная вещь, как кажется.
И я поняла, что это ответ на вопрос.
У меня было странное чувство: теоретически я с ним не согласилась, а душевно я поняла, что не вправе его судить.
Мне стало страшно.
Позже, не от него, а из воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам, я узнала, что единственный дом, куда они с Осипом Эмильевичем могли приходить, был дом Шкловского.
И то, что он пересылал деньги тем, кто сидел в те годы, — и ничего нигде об этом не писал.
В его жизни были очень страшные моменты — я имею в виду не только ту пресловутую поездку на Беломорканал. Я имею в виду телеграмму на съезд по поводу исключения Пастернака и даже развод с женой Варварой после того, как погиб сын... Очень многие вещи.
Но суть не в этом. Суть — как мне кажется, в следующем. Фантастическое соединение доброты, широты, глубины во всем и благородства с поступками, которые он совершал во имя выживания, — все это вместе некий глобальный сюжет художественной личности XX века. Как будто он был рожден для того, чтобы ни одна коллизия в жизни художественного человека в этой стране не прошла мимо него. И он за все заплатил. Сполна. За все доброе, что он сделал. И за все злое. Сполна. ‹…›

— Главный сюжет его критической прозы — драматичные, сущностные, конфликтные взаимоотношения человека с литературой.
На самом деле он был гениальный восприниматель и пониматель, читатель и описыватель ощущений человека в культуре. В сущности говоря, он был первым постмодернистом, поскольку имел дело с готовыми культурными и литературными формами.
И так как эти отношения были сущностны, а следовательно — трагичны, по определению, то, собственно говоря, это и была поэзия. Потому что только так рождается поэзия: из отношений человека с миром, из отношений человека с женщиной, — а у него были отношения с культурой. И поэтому он был и поэтом, и философом, и писателем о литературе — а никаким не критиком, не литературоведом, потому что он не ведал, а жил, вступал во взаимоотношения.
И это совершенно уникальный процесс, в котором, возможно, есть еще много людей — не знаю, много ли, но они есть — иначе не было бы культуры, — которые так же сущностно входят в этот мир — возможно, они не умеют так описать, как он... во всяком случае, он, на мой взгляд, гениально описал, поскольку его книга «Энергия заблуждения» — это совсем по-постмодернистски — Анна Каренина «Анна Каренина», иначе — описание понимания, как Толстой писал «Анну Каренину».
Описание понимания. И поскольку на это понимание была положена жизнь... твердо и без сожаления... я думаю, что когда он говорил мне о предательстве, он мог иметь в виду ту же самую энергию заблуждения, без которой в те годы не было биографии. То есть она могла бы быть, но ценой какого-то ухода, аскезы, бегства — куда-то и во что-то...
‹…›
Я пишущий человек и знаю, что иной раз сидишь и день, и два, и три, а в результате — страничка текста, которым я довольна. А у Шкловского был совершенно летучий дар рассыпания писательского жемчуга. Складывалось впечатление, что он вот так вот рукавом поведет — и жемчуг. То, для чего другому стоять по пояс в воде, проклиная все на свете...
Невыносимая для других легкость писательского бытия.
Очень легко писал. Думал, может быть, тяжело...
А писал, эти вот блестки, правда, легко, — я свидетель — не писал, диктовал, не случайно диктовал, потому что скучно было писать.
Как птица пел.
Выглядело это приблизительно так.
Начинал с раскачки.
— Осень.
Птицы летят.
Впереди вожак, он раскачивает воздух для птенцов...
Птенцы летят следом... Впереди Диккенс, за ним еще кто-то...
Это был такой запев-зачин. Как у акына. Потом он начинал петь, трубить, стучать кулаками, раскачивать воздух... диктовать... устраивать спектакли... абсолютный лицедей, певчее существо...
Я уже приноровилась: как только начинает про птиц — а это каждый день — про птиц, — так и пиши...

Аркус Л. Птенцы летят следом... (Интервью Кирсановой М.) // Знамя. 2003. № 6.

 

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera