Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Монтаж мыслей 

Виктор Борисович пришел в киноискусство на его заре, когда кинематограф многие еще называли иллюзионом.
Вероятно, Шкловский первым начал исследовать связи литературы и кино. Он рассматривал их сложное взаимопроникновение, осуществляемое то в слиянии, то в отталкивании, и впервые высказал мысль, сегодня уже ставшую непреложной истиной, о влиянии кинематографа на литературу.
Шкловский трудился на знаменитой фабрике «Совкино», или в просторечье «Брянке». Кем он там работал? Очевидно, — по штату — редактором. На самом же деле он был «спасателем». Он спасал тонущие сценарии, погибшие картины. Неожиданным поворотом сюжета, введением новых сцен, переработкой диалогов он вдыхал жизнь в их мертвую плоть. На студии в особо тяжелых случаях так и говорили: «Бежим к Шкловскому». На мой взгляд, это была поразительная работа, которая ждет еще своего исследователя.
В 20-е годы Виктор Борисович был ярым сторонником монументально-монтажного кинематографа. Со всей страстностью, всей мощью своего таланта он ратовал за то, чтобы героем ленты, как любил называть он фильм, были не отдельные люди, а массы, народ.
«Революционные массы — вот герой» — помнятся бурные диспуты на эту тему в Доме печати. Их яростный накал, как мне думается, неповторим. Грозные сторонники этого тезиса называли произведения, основанные на любовной, семейной интриге, искусством буржуазным, следовательно, враждебным революционной действительности. Тем неожиданней был поворот Шкловского в совершенно противоположную сторону (впрочем, чрезвычайно характерный для него шаг). Он становится автором (совместно с А. Роомом), пожалуй, первого сценария на подчеркнуто камерную, лирическую тему, вскрывающую драму человеческих отношений. Материал картины «Третья Мещанская оказался, по словам режиссера А. Роома, сконденсирован и запакован в небольшой отрезок времени, одну комнату и московскую натуру. Но следует заметить, что и в этой лирической ленте личностное было окружено социальной проблемой — черта, свойственная лучшим советским фильмам камерного характера.
Работая в самых различных сферах литературы, Шкловский продолжал писать сценарии: «Дом на Трубном», «Крылья холопа», «Капитанская дочка», «Ледяной дом», «Овод», «Казаки», «Алишер Навои», «Минин и Пожарский» и многие другие.
И все же самым главным в его кинематографической деятельности, как мне кажется, были работы о кино — статьи, рецензии, исследования. Он обладал неповторимым, непредсказуемым стилем не только письма, но и размышлений. Его киноведческое творчество, его многочисленные выступления представляют собой мозаику раздумий, замечаний, оценок, воспоминаний, цитат — порой, казалось бы, и не связанных, рассыпающихся. Но в итоге всегда являлось ощущение необычайной целостности, выстроенности и убедительности. Я бы назвал это монтажом мыслей, удивительно напоминающим структурный принцип кинематографа.
Не могу не сказать, что стиль пестрых, разноликих построений Шкловского-теоретика оказал влияние на мою сценарную работу. Ведь идея, фабула того, что ты пишешь, рождается обычно не как логичное целое, а приходит ассоциативно, внезапными вспышками и оказывает неожиданное воздействие на замысел будущего произведения. Думаю, что многие деятели кинематографа и других сфер искусства, подобно мне, хранят в сердце благодарность этому человеку.
В последние годы мы жили с ним в одном доме. Часто я видел его гуляющим по скверу. Старый, с трудом уже передвигающийся человек в зимнем пальто, теплой шапке. Но стоило заговорить с ним об искусстве, будь то литература, экран, живопись, театр, — он мгновенно преображался. Задорный, насмешливый огонек вспыхивал в глубине глаз. Он говорил бурно, неистово. Рождалась парадоксальная речь Шкловского. Конечно, чаще всего мы говорили о кинематографе — своей ранней любви он оставался верен до конца. Он предрекал литературе все большую и большую роль в искусстве экрана и страстно ждал прихода высокой, истинной Литературы, целиком предназначенной экрану подобно театральной драматургии, предназначенной сцене. Мысли, чрезвычайно мне близкие, я воспринимал с огромной радостью.
Это был могучий человек, возможно, последний из той могучей группы, которая прокладывала путь новому, революционному искусству. В одном из своих сценариев мне довелось упомянуть, что есть в искусстве люди, которые проламывают стену, и люди, которые потом десятилетиями, а то и веками подбирают обломки. Так вот, Шкловский был из тех, кто проламывает стены.
Он завещал нам честность, смелость и любовь, я бы даже сказал, нежность к искусству. Будем же верить, что наш кинематограф воспримет заветы человека, бесконечно его любившего и отдавшего ему столько сердца и пламени.

Габрилович Е. Шкловский // Искусство кино. 1985. № 4.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera