Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Шепот и крик

Высоцкий — это несомненно самая удивительная судьба. Что там в истоке? «Хрип подворотни»? Никогда не соглашусь! Вспомните, что пел Высоцкий поначалу. «Клены выкрасили город...» Что сочинял? «Где мои семнадцать лет...» Московская романтика, ночи-рассветы плюс «немного Есенина» для «музыки». «Тюряга» возникает — как игра, как стилизация, как гротеск. Маска! Далее — драма и чудо: народ выбирает этого героя. Что уж тут решило: голос ли певца, уникальный, «низовой», агрессивный, вкус ли поэта, склонного к преувеличению и куражу, — но вот факт: народ Высоцкого выбрал, назвал, назначил своим певцом. И Высоцкий — сдюжил. Он вжился в свой образ; через маску «лагерника» и «зэка», «придурка» и «психа» он создал нечто огромнейшее: образ народного бунтаря, яростного, идущего напролом, требующего немедленной справедливости, — что-то от Разина, от Пугачева, дурь и праведность вместе, война и самопожертвование! — где там потерялся в этом реве антураж «воровского романса», где там антураж романса городского, романтический флер «ночей-рассветов» — все смело и смыло народной яростью. Да, Высоцкий воистину выдюжил, он стал голосом народа. Насколько хватает сил человеческих при таком семижильном напряге, можно видеть по тому, сколько лет Высоцкий в этом качестве протянул до разрыва сердца.
Можно, конечно, спроецировать его искусство на профессионально-исполнительскую шкалу. Выйдет много интересного, как и показал Д. Кастрель. Можно спроецировать песни Высоцкого на шкалу профессионально-композиторскую. Тоже кое-что найдем: двойной ритм, «дурацкие» кадансы и т. д. — как и показал А. Шнитке. Спроецировали Высоцкого и на шкалу книжной поэзии — тут многие потрудились, и тоже многое нашли, а еще больше отсеяли. Но опять-таки ни исполнительство, ни музыка, ни тексты ничего не объясняют сами по себе. Нужен сплав. Тексты вне голоса (когда читаешь) работают на четверть, на три четверти они сами себя тормозят в чтении. Мелодия вне голоса гаснет, она срабатывает только с памятью о голосе, она от голоса неотделима. Сам же голос только в пении жив, и только этот: исполнение здесь неотчуждаемо от личности: скопировать — можно, развить — нельзя.
То есть можно, конечно. То, что можно «развить» в этом искусстве (то есть, если кто-то споет песни Высоцкого «по-своему», кто-то положит на свою музыку его стихи или напишет свои слова на его мелодию) — ну и что это будет? Боюсь, что будет — среднепрофессиональное «развитие темы». С Окуджавой это пробовали — убедились.
Вот я и говорю: то, чем «бард» проецируется на шкалу традиционных искусств, — это все среднепрофессионально. А то, чем бард славен — не проецируется. Потому что Окуджава, Ким, Галич, Высоцкий, Визбор, Матвеева создали новую точку отсчета, новый вид творчества, новый вариант духовного присутствия — создали в эпоху, которую из-за них стоило бы назвать «постгутенберговской».

Аннинский Л. Шепот и крик // Музыкальная жизнь. 1988. № 12.

В старых партийных документах встречалось чудесное выражение: «Трудно переоценить...». Долго не давалась мне его тайна — что ж трудного в переоценке? — пока не задумалась о значении трех китов свободной песни в духовном становлении мыслящего пролетариата семидесятых годов. Вот именно что — «трудно переоценить». Все попытки как-то уесть Высоцкого или покусать Окуджаву удивляют своей бессмысленностью. К чему это? Дело-то сделано.
Существуя вместе, Высоцкий-Галич-Окуджава прекрасно дополняли друг друга, составляя некоего всеобъемлющего певца-поэта, владеющего многообразными оттенками настроения — от тоски по Прекрасной Даме до сокрушительной политической сатиры.
Каждый из них и все они вместе — отвоевали у действительности и обжили до совершенства домашнего уюта — суверенное пространство свободно льющегося голоса.
Для меня святая троица поющих поэтов семидесятых — это время появления их в моем личном сознании — замечательная иллюстрация к пушкинскому высказыванию о том-де, что «смех, жалость и ужас суть три струны нашего воображения». Где Высоцкий — смех, Галич — ужас, Окуджава — жалость. Героическое и пафосное выношу за скобки, поскольку героическое у них совпало по направлению. И пафос был тоже один на троих.
Вчерашний день? Разумеется. Нынешние «циники» в разгар застолья скорее со смехом запоют «Огней так много золотых на улицах Саратова», чем «Виноградную косточку...», а уж «Возьмемся за руки, друзья...» из них не выжмешь, кажется, под угрозой расстрела. Галича хором не затянешь, и слушать его ни к чему (давно вошло в состав памяти). Высоцкий, утекший безвозвратно к «народу», много лет символизирует массовую русско-советскую некрофилию.
Интересно, какая участь ожидает тройку голосов, определившую звучание восьмидесятых: Гребенщиков-Кинчев-Цой.

Москвина Т. Окуджава. Галич. Высоцкий // Сеанс. 1992. № 7.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera