На редкость актуальна мысль Н. Огарева о том, что цензурный гнет заставляет литературу трансформироваться в изначальные формы своего бытия — вернуться в речевую среду. Во времена Пушкина и Лермонтова официальной литературе с ее чугунной триадой «самодержавие, православие, народность» (в сумме получаем законопослушание, точно как из пяти слагаемых соцреализма) были противопоставлены литературные салоны, где живое поэтическое слово становилось своеобразной публикацией, оседало в альбомах и рукописных тетрадях. Высоцкий прорвался к миллионной аудитории с магнитофонных лент, обойдя мощные бастионы Главлита. Магнитофон системы «Яуза» заменял печатный станок, а читатель становился слушателем — что только усиливало впечатление гитарными аккордами, неповторимым тембром и уникальным темпераментом.
Врываясь в «мирок полного благоденствия», как скоморох-гусляр, Высоцкий спасал наши души от пресловутого чувства глубокого удовлетворения, не давая уснуть под пение радиосирен, заглушая его сиреной воздушной тревоги.
Песни Высоцкого богаты фольклорными образами, в его сказках и балладах всяка нечисть бродит тучей, являются в город ведьмы, лешие и вурдалаки, воюет Иван-дурак с Кащеем, Дикий Вепрь ошивается возле самого Дворца. Но с детства знакомые персонажи перемещаются в другое измерение, переживают удивительные метаморфозы: Дворец Кащея издали напоминает ООН, а сам бессмертный Кащей (по-своему несчастный старикашка) погибает, не вынеся оскорбительного наименования «гнусный фабрикант». Нечисть, прибывшая из заморского леса поделиться опытом, упившись зелья из черепов, насмерть передралась с местными муромскими соловьями-разбойниками и ведьмами-патриотками — и не страшно ничуть! Причем интересно, что фольклорные персонажи зачастую беседуют на самом современном городском просторечии: «Вы камо грядеши? — Намылились в город, у нас ведь тоска! — Ах, гнусные бабы!..» Или: «Я закончу дело, взявши обязательство!» — восклицает Иван-дурак. А ведьмы и вовсе пошли на бега. А где жил бывший лучший, но опальный стрелок? — А в отчаявшемся том государстве, как войдешь, так прямо наискосок.
Свободно оперируя пространством и временем, Высоцкий создает то сказку-перевертыш, то, следуя в русле чистой фольклорной традиции, — протяжную, горькую «Я несла свою беду...», то реалистичнейшую картину воздушного боя завершает пронзительным сказочным финалом («По облакам скользя, взлетят наши души, как два самолета... »). Какой удивительный и многоплановый образ — преображение душ друзей-истребителей, погибших в бою за правое дело, в хранителей, в ангелов-хранителей!
Не ограничивая понятие фольклора Древней Русью, заметим, что первый вклад Высоцкого в современную поэзию — это тоже фольклор, блатные песни — городской, тюремный, лагерный фольклор. Язык не поворачивается обозвать песни Высоцкого подражанием, стилизацией и тем более пародией на блатной фольклор — настолько они подлинны и языком, и сюжетами, и образным строем. Они народны.
‹…› народный русский фольклор (да и не только русский, конечно же) — это не только героические былины, но и «озорные» сказки и анекдоты — раскройте сборники русских сказок, собранных Афанасьевым. Высоцкий — раскрывал. И не только сказки, но и знаменитый труд Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу». Оттуда и подробное знание быта лесной нечисти, и меню леших и упырей, и многое другое — например, умение свои мысли облекать в лаконизм народных пословиц и поговорок.
‹…› общие фольклорные истоки роднят творчество Высоцкого с очень дорогими нашему сердцу именами — с Крыловым с его неисчислимым зверинцем и кунсткамерой; с Некрасовым, чьи стихи так тесно срослись с народными песнями, что и подпись стерлась; с грибоедовскими крылатыми строками-поговорками; с ершовским «Коньком-Горбунком»; со всеми народными «тройками» и «колокольчиками»; и с блоковским «Полем Куликовым» и вещей птицей Гамаюн; и с Есениным (тут и доказательства ни к чему); и с цветаевской «Федрой», где так органично заговорили античные мифологические герои на русском сказочно-песенном языке; и с цветаевским же «Плачем цыганки по графу Зубову», а заодно и со всеми семиструнными цыганскими вариациями русской поэзии от Аполлона Григорьева, Полонского, Апухтина до Блока, Ахматовой, Кузьмина, Вертинского...
Существуя в противоестественной атмосфере дряхлеющего
государственного мифа, Высоцкий взрывает миф изнутри, выворачивает его наизнанку. Объединенная тематически с древними русскими «хожениями-апокрифами», баллада «Райские яблоки» развеивает расхожие представления о рае. Рай оказывается зоной, где...
Среди ничего возвышались литые ворота
И этап-богатырь — тысяч пять — на коленках сидел.
Высшее же счастье состоит в возвращении на грешную землю к любимой, которая даже из рая ждала.
Сопоставление двух имен — Пушкин — Высоцкий — до сих пор рассматривается как парадокс. Ладно, попробуем и мы paссмотреть этот парадокс. «Хвала тебе, Чума!» — не парадокс?, не сродни ли этому парадоксу другой: «Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!» А что, как не парадокс — подгонять коней словами: «Чуть помедленнее, кони!» А: «Света — тьма!» — это светло или темно? Парадокс, конечно. Но — гений — парадоксов друг...
Творчество поэта поэтов, воплотившее в себе духовные нравственные начала, стоящие сегодня на грани гибели, для Высоцкого не только мерило прекрасного, но и постоянный предмет диалога с любимым поэтом, диалога, вплетающего сегодняшние мысли в пушкинские сюжеты. Этот диалог с Пушкиным ведет и Высоцкий-актер в «Дон Гуане» и «Арапе Петра Великого», и Высоцкий-поэт. «Наизусть читают Пушкина» звездные странники в «Песне космических негодяев», с пушкинскими «Бесами» перекликаются «Бесы» Высоцкого, где герой мечется между нар и кресел — где крайности парадоксально схожи:
Слева бесы, справа бесы...
Нет, по новой мне налей!
Эти с нар, а те из кресел,
Не поймешь, какие злей...
Что искать нам в этой жизни?
Править к пристани какой?
Ну-ка, солнце, ярче брызни!
Со святыми упокой...
Есть и насмешка, и пародийность в антисказке о Лукоморье и в «Вещем Олеге». Но в чем? Над чем Высоцкий посмеялся?
Мир русской сказки и первооснова его — духовное единство человека и природы — разрушаются, уродуются. Противопоставив себя правде, человек не только ее, но и себя «обрек мечам и пожарам». Этот агрессивный мутант, этот жлоб здоровенный — он пародия на человека. Он и есть объект насмешки. А Пушкин — Пушкин союзник. Используя его декорацию из пролога «Руслана и Людмилы», разыгрывая в ней современный трагифарс, Высоцкий зовет Пушкина в свидетели, опирается на его авторитет — но без подобострастия! Вот уж, что обоим чуждо — лакейство.
Абрамова Л. В. С. Высоцкий в контексте русской культуры. М.: Периодика, 1990.