Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
Фантазии на тему...
О личном опыте работы над ролью

Есть разные пути овладения внутренней сутью человека, которого предстоит сыграть. Кто-то из моих коллег в процессе работы над ролью рисует или лепит портреты своего героя в юности и старости, кто-то упорно ищет прототип, кто-то пробует «жить в образе». Знаю я и таких актеров, которые, казалось бы, внутренне и не готовят себя к очередной работе — то есть репетируют, понятно, и костюм примеряют, и грим пробуют, и наставления режиссера выслушивают внимательнейшим образом, но при этом за пять минут до выхода могут хохотать над веселой байкой. А результатов добиваются поразительных.
Я же не могу начинать активную работу, если после долгого вчитывания в литературный первоисточник не нафантазирую себе родословную героя — его детство, его близких, его первую любовь, его быт. Для меня очень важно понять духовный потенциал этой личности, важно уяснить, как он складывался, накапливался. Причем, это равно необходимо и тогда, когда сталкиваешься с образом необычайно ярким, сильно и уверенно выписанным, и тогда, когда имеешь дело с приблизительной, поверхностной драматургией. Во втором случае ты как бы подменяешь собою автора; не находя в его сочинении точки опоры, стремишься своими внутренними ресурсами напитать роль жизнью, дополнить ее, углубить собственным опытом.
А в первом случае к такому фантазированию призывают другие соображения. Современная пьеса или сценарий чаще всего берет человека на переломе, в экстремальных условиях — как теперь принято говорить — в «момент истины». Сплошь и рядом сюжет охватывает очень короткий промежуток времени. Показать узловой момент в судьбе человека, заставить зрителя поверить в то, что персонаж «пришел одним — ушел другим», довольно трудно, если не осознать, что именно привело твоего героя к такому поступку и почему это произошло именно сейчас, а не раньше и не позже...
Такой метод не мной изобретен — он известен актерам испокон веку. Я услышал о нем от своих первых учителей — педагогов Саратовского театрального училища, которое я закончил, — Алексея Быстрякова и Дмитрия Лядова. ‹…›
Как только я прочитал сценарий «Служили два товарища» Юлия Дунского и Валерия Фрида, я сразу же понял, что напал на свою роль. Образ Андрея родился как следствие размышлений авторов об отношении истинного русского интеллигента к революции. Мне приходилось многое читать об этом, многое слышать, многое видеть в кино. Наконец, я много думал об этом и загорелся возможностью высказаться.
Что же за человек был этот кинохроникер гражданской войны, ее безымянный летописец? Я представил его себе молчаливым, застенчиво-сдержанным, неуклюжим. Я придумал ему «легенду». Он воспитывался в семье священнослужителя — об этом сказано одной строкой в сценарии. В отличие от своего товарища Ивана Карякина, сына жестянщика, рано начавшего зарабатывать на жизнь, Некрасов в детстве был предоставлен самому себе, много читал, думал, мечтал о прекрасном. Я представил себе семью небогатого дьячка, которая приняла мальчика, оставшегося без родителей. (Отца, думал я, Андрей потерял рано, а с болезненно любящей его матерью, отдавшей всю невостребованную нежность и ласку сыну, он рос лет до десяти-двенадцати.) Я представил нехитрую библиотеку, в которой было, однако, десятка полтора настоящих книг. Я представил первые сеансы загадочного «синема», так поразившего воображение юноши. Он рос в мире романтических иллюзий и книжных идеалов. И вот такой — мягкий, замкнутый, немного не от мира сего юноша попадает в контрастное, сложное, кипящее время. Некрасов пришел в революцию не потому, что до конца понимал ее цели и смысл — это случилось позже. Он интуитивно почувствовал: то, во что он верил в детстве, осуществление его мечты о торжестве добра и справедливости — здесь, на этой стороне. ‹…›
...Мне было обидно, что Андрей Некрасов погибал. Я нафантазировал замечательное будущее для него. Он мог бы стать одним из родоначальников революционного советского киноискусства — у него была гражданская позиция, свежесть и неординарность взгляда на мир, фундаментальность внутренней культуры. Но он погиб... ‹…›
Если я обычно стараюсь умозрительно, исходя из собственного опыта, домыслить что-то в своем герое, то здесь мне было проще — остались стихи Рылеева. Что говорить, в пору высочайшего расцвета русской поэзии — Рылеев, как известно, современник Пушкина — дарование этого человека выглядело довольно скромно. Но свое место в нашей словесности Кондратий Рылеев занял в первую очередь, благодаря своей гражданской, политической страсти. Не все сейчас живо в его стихах, но лучшие строки продолжают волновать. В них ощущается и гнев, и боль, и патетический призыв (вспомните «К временщику» и «Гражданин»), провидение своей собственной судьбы, своего раннего ухода.
Он шел на смерть вполне осознанно. Строки Рылеева странным образом напомнили мне стихи другого, жившего в другом столетии поэта. «Нам лечь, где лечь, и там не встать, где лечь. И задохнувшись “Интернационалом”, упасть лицом на высохшие травы. И уж не встать, и не попасть в анналы, и даже близким славы не сыскать», — писал в апреле сорок первого года, незадолго до своей смерти в бою с фашистами Павел Коган.
Они оба были высочайшего полета романтиками, и для обоих было естественным отдать жизнь за свои светлые идеалы. Только в одном они ошибались — когда думали, что их подвиг может быть забыт потомками. И если мне когда-нибудь доведется сыграть Когана, ну, может быть, не его, а Николая Майорова, его друга, единомышленника, поэта той же когорты, человека такой же судьбы, то я вспомню о Кондратий Рылееве. ‹…›
Я редко могу назвать конкретного человека, послужившего прототипом моему герою. Обыкновенно роли впитывают в себя все, что я вижу и знаю. И даже если можно было бы припомнить, что этот, скажем, жест я перенял у Ивана Ивановича, а выражение лица — у Петра Петровича, то смысла в таком препарировании актерской работы не вижу. Каждый из нас обладает более или менее разнообразным набором профессиональных приемов, наблюдений, деталей, и мало кто может объяснить, почему он воспользовался тем или иным средством из своего арсенала. Калькировать какого-то конкретного человека — это меня никогда не увлекало. Задача-то в том и состоит, чтобы осмыслить и трансформировать, а не в том, чтобы сделать слепок. ‹…›
Как и все актеры, я внимательно слежу за сценарной литературой, особенно построенной на современной проблематике. Надо сказать, что уровень кинодраматургии заметно вырос. Остроумные, занимательные, живые сценарии встречаются не так уж редко. Но вот сценарий, где чувствовалось бы Время, его атмосфера, его дыхание — это мало кому дается. Казалось бы, чего проще? Наша жизнь богата такими событиями! Оглянись вокруг и хватайся за перо!
Однако удачи здесь приходят необыкновенно редко. Я думаю, чувствовать время, ощущать его потребности — это особый дар, редкий талант. И это в одинаковой степени относится и к драматургам и к актерам. В кинематографе не так уж много примеров, когда на экране появлялись художественно полноценные герои, которые были бы приняты зрителем, как герои сегодняшего дня. Я бы назвал персонажей «Девяти дней...», «Твоего современника», «У озера»... Чешков? Бобров? Нет, это герои момента, полемические фигуры в искусстве. Чаще встречается другая ситуация: когда персонажи минувших времен становятся истинными героями нашего времени. «Коммунист» и «Председатель», «Отец солдата» и «Чапаев», «Живые и мертвые» и «Двадцать дней без войны», «Белорусский вокзал» и «Восхождение» — много фильмов, подтверждающих эту мысль, я бы мог назвать. ‹…›
Куда, к положительным или отрицательным отнести, скажем, такую личность, как Пряхин из фильма «Чужие письма»? Этот бывший летчик словно бы окостенел, остановился в своем развитии в годы своей юности с ее танцплощадками, шлягером «Ландыши, ландыши...», папиросами «Казбек» и лихо заломленными фуражками. Он, похоже, не только летчик бывший, но и человек бывший, отчужденный от времени, в котором живет, и потому обреченный бесконечно оказываться в нелепых, глупых ситуациях — с той же Зиной Бегунковой, например. И вот этот странный тип, которого по формальным признакам не назовешь ни положительным, ни отрицательным, позволил и режиссеру И. Авербаху и — надеюсь — мне высказать кое-какие мысли о жизни. Нашей целью было заставить зрителя думать о таком человеческом типе, определить свое к нему отношение. И это тоже работа на нравственный идеал, ведь нравственно человек созревает, сознавая не только сферу своих притяжений, но и сферу своих отталкиваний.

Янковский О. Люди высокой идеи [инт. С. Вишнякова] // Искусство кино. 1977. № 11.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera