Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
Лишний человек
О роли в фильме «Крейцерова соната»

«Я Позднышев, тот, с которым случился тот критический эпизод, на который вы намекаете, тот эпизод, что он жену убил», — произнес немолодой господин с горящими глазами почти вызывающе, искренне удивляясь, что его не знают, и словно бравируя своим признанием. Лихорадочный взгляд, беспрестанные жадные затяжки папиросой выдавали страшное беспокойство, даже одержимость не просто вступить в случайный вагонный разговор, но и «мысль разрешить».
Роль в «Крейцеровой сонате» (реж. М. Швейцер, 1987), выражаясь старым театральным языком, бенефисная. Почти сплошные крупные планы, огромный монолог на три часа экранного времени — история жизни и философский трактат о любви и браке, анатомия подсознания и нравственная проповедь, крик души и трезвая логика рассуждений.
Перед нами — истинное создание русской природы и кричащее противоречие русской жизни: то ли исполненный гордыни страдалец, то ли ожесточившийся на мир маньяк. Некогда красивый, хорошего рода, а теперь измученный, небритый человек в поношенном пальто. Высокий лоб перерезан пульсирующей жилкой, глаза утомлены бессонницей, на впалой груди, прикрытой тонкого полотна рубашкой, болтается крест.
Двойственный образ Позднышева раскрывается не только в смелых, конкретных красках, но и в разной исполнительской технике. В «театральной» декорации вагона Янковский напоминает загнанного в клетку зверя, которому везде тесно, со всеми скучно, а с самим собой — невыносимо. Он последовательно, дотошно исследует мотивы преступления своего героя, позволяя себе вспышки открытого темперамента, порой пафоса, когда срывающимся — из последних сил — голосом доходит до главного: «А жить зачем? Если нет цели никакой, если жизнь для жизни нам дана, незачем жить. И если так, то Шопенгауэры и Гартманы, да и все буддисты совершенно правы. Ну, а если есть цель жизни, то ясно, что жизнь должна прекратиться, когда достигается цель». Этот пугающе внятный — горячечный монолог сыгран Янковским на одном дыхании. Наверное, с такой невымученной, нутряной страстью, почти забытой на нашем экране — проживали в образе знаменитые трагики русской сцены. Таким загубленным, несмиренным, изверившимся играть бы ему Федю Протасова.
В «Крейцеровой сонате» Швейцера и Янковского интересовали не столько толстовские мысли о дьявольском наваждении, лживости семейной жизни, сколько еще одна возможность показать «лишнего человека», измученного постоянным самоанализом. Этот Позднышев заставлял отвлечься нас от, казалось бы, сокровенной сути рассуждений толстовского героя: «Проповедуй воздержание от деторождения во имя того, чтобы больше было приятности, — это можно; а заикнись только о том, чтобы воздерживаться от деторождения во имя нравственности, — батюшки, какой крик: род человеческий как бы не прекратился оттого, что десяток-другой хочет перестать быть свиньями. ‹…› Из страстей самая сильная, и злая, и упорная — половая, плотская любовь, и потому если уничтожатся страсти и последняя, самая сильная из них, плотская любовь, то пророчество исполнится, люди соединятся воедино, цель человечества будет достигнута, и ему незачем будет жить. Пока же человечество живет, перед ним стоит идеал и, разумеется, идеал не кроликов или свиней, чтобы расплодиться как можно больше, и не обезьян или парижан, чтобы как можно утонченнее пользоваться удовольствиями половой страсти, а идеал добра, достигаемый воздержанием и чистотою». Нечто, а как — говорил он, двигался, накаляя свое взвинченное состояние порывистыми, нервозными жестами, полубезумным блеском глаз, шатающейся походкой, становится сутью, смыслом воздействия актера. Мы подчинялись не содержанию монолога, но состоянию человека на краю тотального, убийственного изнеможения. В Янковском поражала бездна расхристанной души. Вот он прикроет от раздражающего света глаза — уйдет в себя. Вот вспыхнет гневной отповедью погрязшим во грехе — судорогой исказится бледное лицо. То он сникнет, как бы погаснет, то судорожно закурит. То, напротив, основательно, лишь мускул дрогнет на щеке, заварит чай и, ободренный наркотиком, зайдется в сбивчивом рассказе. Истощенный, он с какой-то мстительной горделивостью не сможет остановить самоуничижительное признание.
Другую ипостась роли Янковский продемонстрирует в иллюстрирующих его монолог «живых картинках», в бытовых, жанровых эпизодах. Здесь актер предстанет во всем блеске своей фактуры, мужественной красоты и аристократичной осанки. Промелькнут, как в старом альбоме фотографий, живописные кадры
светской и домашней жизни Позднышева. Янковский в прекрасном гриме, в отменных костюмах, безупречен и в сценах музицирования, и на прогулке по итальянскому побережью, и за книгой, и на лодке, и в публичном доме...
Ему идет — он умеет носить — и фрак, и шелковый халат, и кремовый костюм, и белоснежные сорочки, открахмаленные забытым способом. И кофий он пьет, получая наслаждение от чашки тонкого фарфора, вписываясь в интерьер, подобно дорогому оружию, изящной папиросочнице или душистой сигаре. Он собран и учтив, но бесовский отблеск в глазах выдает страстную, подозрительную натуру, чье бесцельное существование наполняется смыслом только в нелепых, спровоцированных ревностью скандалах.
«Удивительно, какие совпадения и в правильной и даже неправильной жизни» — вот что гложет, изматывает Позднышева, воспламеняет его обугленную душу. В этой роли сконцентрировались разнонаправленные порывы мятущегося сознания — истраченного человека, так до конца и не изжившего свои страдания, подозрения, надежды. 

Абдуллаева З. Ностальгия по герою. М.: ЭКСМО-Пресс, 2001.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera