Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
От типажа к индивидуальности
Об эволюции образов Михаила Ульянова

Ульянов дебютировал на сцене в 1950-м, на экране — в 1956 году. Словно двумя волнами мерно катится первое десятилетие его актерской жизни; «девятый вал» еще далеко впереди. Кино, как всегда чуть отставая от театра, приняло актера таким, каким показался он в первых вахтанговских ролях, и повторило в экранных вариантах заявленное им на сцене. 

"На золотом дне". Реж. Александра Ремизова. Театр им. Вахтангова. 1955. Василий Воротов - Михаил Ульянов

А было это: идеальный «типаж» социального героя. ‹…›
Кинематографическое слово — типаж — не должно смущать в применении к театру. Типаж концентрирует в облике одного человека свойства многих и многих. Как метко сказал Эйзенштейн, это «биография, свернутая во внешность». Общее здесь естественно и органично выражено в индивидуальном — в самих человеческих данных исполнителя.
Двадцатичетырехлетний дебютант играет Кирова в «Крепости на Волге». В одном 1951 году Ульянову дают шесть ролей, среди них большевик Кирилл Извеков в «Первых радостях» Федина, большевик Яков Лаптев в «Егоре Булычове и других» Горького, начальник горсовета, командир отряда, рабочие-ударники...

"Город на заре". Реж. Евгений Симонов. Театр им. Вахтангова. 1957. Костя Белоус - Михаил Ульянов

И первые кинематографические роли требовали того же самого: прямого соответствия, привычной достоверности, обаяния молодости — того же самого, однако с поправкой на экранный «крупный план». В фильмах, где снимался Ульянов, функция нередко поглощала характер. Оставались предлагаемые обстоятельства и добросовестно вписанный в них надежный типаж.
Искренность, оправдывающая задание, — вот, пожалуй, все, что можно сказать о роли комсомольского вожака Колыванова в фильме «Они были первыми». Немногим больше — о Егоре в картине
«Шли солдаты», Рассохине в «Балтийском небе» и других.
Искусство угадало и утвердило в Ульянове важное: человеческая и актерская сущность, корень личности артиста — в созидательной силе, душевной цельности, неопровержимой положительности. Но понимание не избавляло от опасности повтора, грозило эксплуатацией одних и тех же схематизированных черт, а в дальнейшем — и штампом. Потому для Ульянова эти годы ученичества были трудными, часто не давали удовлетворения, сколь ни удачно складывалась актерская карьера.
Надо сказать, что и сейчас, когда за его плечами Трубников и Дмитрий Карамазов, шекспировский Антоний и Егор Булычов, нет-нет да вдруг и выдадут беспроигрышный типажный жетон народному артисту режиссеры, которым нужно спасать слабо написанную роль. И от таких ролей, в ущерб себе, Ульянов не отказывается — по неукоснительной дисциплине, профессиональному чувству товарищества и доброте душевной.
Но и в ту далекую пору сценического и экранного однообразия начали проглядывать в героях Ульянова некие черты, пересекающие границы типажности. Заметим здесь два образа: Кайтанов в «Добровольцах» и Каширин в картине «Дом, в котором я живу». 
«Добровольцы», фильм в стихах, воскрешал судьбу советского поколения: строителей метро, защитников Хасана, бойцов Интербригад, фронтовиков Отечественной войны. Кайтанов — наиболее суммарное воплощение героического начала, как бы знак исторического движения. Актеру необходимо было сохранить и поэтическую символику образа, и правду его жизненных прототипов. В обобщенный контур вписывался индивидуальный портрет. Временами между ними оставался зазор, но порой уже намечалось то единство, которое в зрелую пору станет определяющим свойством образов, созданных Ульяновым: исчерпывающая конкретность каждого данного героя, самобытность его персонажей будет нести на себе печать эпохи и открывать в личности явление.
Роль Дмитрия Каширина наметила иные возможности. Тоже первопроходец, геолог, на рассвете с рюкзаком возвращающийся из экспедиции в родной дом. Недаром романтическим ореолом окружает его сосед, десятиклассник Сережа, — вот о ком надо писать сочинения по литературе! Но эта сторона остается у Ульянова в той же исходной типажности. Актерски он решает иную задачу. Бытовая ситуация, простая житейская драма становится психологическим содержанием роли. У Каширина разлад с женой, нежно и горячо любимой, из-за его долгих отлучек в экспедиции. Тихо, настойчиво убеждая, умоляя, идя на обман (ухожу в последний раз!) и стыдясь обмана, снова уговаривая, срываясь пытается Каширин скрепить распавшуюся близость. Но что-то уже оборвалось, необратимо. Лишь утро 22 июня, отодвинув саму драму на второй план, обнажает свершившееся. В сцене прощания Каширина с женой перед уходом на фронт Ульянов и играет это понимание разрыва, боль, скорбь. Но еще — прощение, нежность, жалость и предчувствие, что это свидание — последнее. Все это сыграно очень сдержанно, внешне чуть суховато, по-мужски, с насыщенным богатым подтекстом.
Роли Кайтанова и Каширина были еще весьма осторожными эскизами. Но в этих полюсах намечалась «диалектика» личной темы актера в искусстве. Ульянову суждено будет стать выразителем самых острых драматических конфликтов времени, создать характерных героев, которые ведут не на жизнь, а на смерть свою «битву в пути», а также образы гармонически ясные, излучающие доброту, человечность, свет любви. В таком сочетании, во взаимопроникновении и взаимоотталкивании противоположных этих начал, и родится потом своеобразие актерских созданий Ульянова, возникнет живопись характеров, так много поведавших нам о жизни. Пока, на стадии ранних работ, — это, конечно, еще не тема, а только лишь ее предчувствие. Но уже оно симптоматично и для самого актера, и для времени, которое наступало в искусстве.
Время само выбирает и героя, и актера, делая их — слитно — выразителем своих веяний, тенденций, духовных перемен, — это общеизвестно. Судьба Михаила Ульянова, начавшего в 50-е, становится словно бы знамением времени, отражает общий художественный процесс, сколь ни индивидуальна она, как, впрочем, и всякая актерская судьба.

Просматривая список ролей Ульянова, замечаешь, что первоначальная их одноплановость скоро нарушается. Выстраиваются два столбца. Одни роли прямо продолжают ранее начатое: комсомольский вожак Костя Белоус в «Городе на заре» Арбузова, партийный работник Данилов в фильме «Простая история» и другие. А рядом список словно бы из зигзагов — жанровых, национальных, стилевых. 
Это Ульянов ломает свой «типаж». Уходит от него. Опровергает с помощью разных аргументов и первого среди них — острой характерности именно те актерские свойства, которые признаны его, ульяновскими. И исконно русскую, сибирскую свою принадлежность, и стать социального героя, и само свое врожденное «положительное обаяние». В эту пору заметно, в частности, настойчивое тяготение актера как раз к фигурам «отрицательным», отталкивающим и мерзким.
Король черного рынка, торговец живым товаром Стратос будто сошел с плаката гангстерского фильма, этакий неотразимый подлец с сутенерскими усиками, набриллиантиненный красавец, супермен из афинских злачных мест. В благопристойном жильце коммуналки Быкове (из картины «Тишина») Ульянов словно бы обнажает слои, нанесенные в разное время, как это бывает при оползне. Незаметный, теряющийся в толпе Быков, когда актер вытаскивает его на крупный план, становится зловещим олицетворением приспособленчества. Аккуратный, тишайший, с зализанной лысоватой головой, без шеи, Быков — как бы маска маски, человеческое в нем давно умерло.
Интересный эксперимент на том же пути «ухода от себя» делает актер в роли Прохорова — матерого преступника-рецидивиста из фильма «Стучись в любую дверь». Доброжелателен, открыт и обаятелен Прохоров, скромный шофер, исправный жилец, снявший чистенькую комнату у простодушной хозяйки. В отличие от Быкова или Стратоса с их броским гримом и полным внешним преображением Ульянов ничего не меняет в своем привычном внешнем облике. Но постепенно, от эпизода к эпизоду, симпатичный облик обнаруживает себя как умелая маскировка. В глазах Прохорова проглядывает холодная настороженность, расчетливая жестокость игрока. Проступает иная пластика — натренированная и цепкая. Типаж преображается именно внутренне, сознательно актером отстраняется. ‹…›
Но и это была только стадия развития, только временная ступень. Очень скоро разграничение образов на «положительные» и «отрицательные», комедийные и драматические, «резко-характерные» и «мягко-характерные» сменяется их взаимопроникновением — на новом уровне актерской свободы. И потому в сценических и экранных образах Ульянова можно усмотреть некие самостоятельные линии его творчества, продолжающиеся и по сей день. Разумеется, всякие классификации условны, как и всякие деления неделимой живой личности артиста. И все же здесь две линии.
Во-первых, образы «игровые», комедийные по преимуществу, где властвуют озорство, юмор, жизнерадостная вахтанговская ирония.
Во-вторых, те герои, где изначальное «социальное» амплуа Ульянова обретает полнокровие реалистических индивидуальных характеров, а «типажность» сменяется многосторонним, глубинным анализом типа.

Зоркая Н., Шилова И. Михаил Ульянов // Театр. 1974. № 3.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera