1931 год. На пустырях близ Харькова запылали костры. Девушки сгребали сорняки и жгли их. На том месте заложили промышленный гигант — Харьковский тракторный завод (ХТЗ).
Одновременно на Днепре уходили на дно знаменитые в истории «Ненасытецкие пороги». Естественная преграда уступала место железобетонной плотине с гидроэлектростанцией, получившей наименование «Днепрогэс».
Для выполнения такого плана потребовалось огромное количество рабочих рук. Много селян пришло на строительство.
Новый труд — социалистический — оказал влияние на формирование характеров людей, новых, глубоких...
Новый материал и огромный масштаб строительства потребовали полотна широкого и подлинно правдивого.
Тогда впервые перед нашей кинематографией были поставлены новые проблемы: индустриализация и коллективизация.
Ломалось наследие не только ближайших поколений, но традиции многовековой истории народа.
30-е годы. ХТЗ и Днепрогэс — стройки, до того невиданные в нашей стране. Механизация труда, гиганты-машины. Невиданные детали, их роль в этом большом процессе!.. Они созданы гением человеческим.
Их снимаем средними планами, крупными. Общие планы: индустриальный пейзаж с такими фантастически богатыми пересечениями, каких не найти в природе.
И все это живет, и какая-то новая эта жизнь, невиданная, перестраивающая психику человека.
А вот и сам человек. Он создает, планирует, выполняет. Вдруг!.. Неучтенная сила... Разлив, наводнение... Борьба человека со стихией... Ночи и дни идет эта упорная борьба...
Сам предсовнаркома — Чубарь Влас Яковлевич — прибыл сюда. Впереди всех, в самых опасных местах на плотине он. Он — в своей роли инженера. Он, видевший уже аварии разных видов и масштабов в Донбассе, в шахтах.
Есть принятый сценарий, но как можно упустить каждую минуту быстро идущей жизни на стройке?!..
Тут героика труда, его поэзия, его романтика, повод для фантазии и хроникальный материал, где надо успеть не упустить момент...
...Припоминается, что было такое искусство: Великий Немой. Когда он вырос, окреп, стал прекрасен и румянец был во всю щеку, его вдруг начали лечить от... немоты. Он не был немой, он говорил на языке, понятном всему миру, всему человечеству. Он был полнозвучен и полноценен, как симфония в музыке. Музыка всему человечеству понятна, в особенности когда ее не портит диктор.
Появилась в кино разговорная речь, шумы... Прекрасная Симфония начала превращаться в Оперу.
Нельзя отрицать оперу. Пусть себе существует на здоровье. Какой прекрасный отдых для трудящихся! Побольше таких радостей!..
Но существует же музыка камерная, симфоническая... Разрешите вернуть вид на жительство и Великому Немому! Есть живопись, а параллельно существует и гравюра.
Кинематографическая опера — полезный, новый жанр. Она всегда выручит производство, если необходимо выполнить план. Немое кино трудное, а в звуковом, если не получилось изображение, можно дорассказать словами — ввести диктора. Если изображение хилое, валится, то можно подпереть его музыкой, цветом, объемом, широким форматом...
Скажут: а если изображение очень хорошее, да еще ему приданы музыка, цвет и т. д. А? Не знаю, может, будет и замечательно...
Но вот... если к «Лунной сонате» Бетховена «додать» как сопровождение дикторский текст, а на стенке у рояля нарисовать Луну... не выйдет хорошо!
Пусть звуковое кино будет, но не как последнее слово, пришедшее на смену умершему немому. Пусть это будет новый жанр, один из тех, которые еще в пути, которые еще не отлились в законченные формы.
Нужно искать новые формы в искусстве. Жизнь новая через отсталую форму видится на экране как что-то старое, скучное... А это не жизнь, это форма в искусстве старая, скучная.
Беспомощный режиссер, когда ему указывают на то, что он черепаха, пень, возмущается, орет: «Я ученик Эйзенштейна! Ученик Довженко!..»
Эйзенштейн и Довженко нашли для своего времени «новый день» в киноискусстве.
Эйзенштейн и Довженко — люди необыкновенного ума, а выучиться «на умного» нельзя.
Эйзенштейн и Довженко — оба очень талантливы, а талантливым надо родиться.
Копировать, подражать, заимствовать — вот это можно делать и без таланта. Это не искусство, этому можно научиться...
Талант — болезнь не заразительная...
Картина «Штурмовые ночи» (1931) — моя последняя немая картина.
Чему она меня научила?..
Путаюсь между тремя соснами. И сам уже не знаю, за что я? За какое кино? И что такое «специфика кино»?..
«Колиивщина». 1933 год.
Тема, знакомая по «Ливню». Но хочется, чтобы герои шумели, говорили, пели свадебные песни, чтобы была личная у них жизнь и совершали бы они великие подвиги, шли на жертвы ради торжества справедливости... Значит, картина звуковая?!
Не знаю. Каждую картину начинать надо с азов.
Киноискусство — сплошная цепь выдумок на ходу. Советоваться не хочу и не нужно. Советчик навяжет свое, а каждая капля чужого в вашем произведении — это ложка дегтя в бочке меда.
Подсказать может только собственное сердце.
Как часто вспоминается юность! Те счастливые годы, когда мы еще «не знали жизни»!!
Хотелось петь — пели, хотелось танцевать — танцевали... мечтали... любили...
Как умна юность своим безумием!
Какая сила в легкомыслии! Расточительность — тоже признак юности.
Да здравствует юность! Да здравствует Великий Немой!
В Еремеевке жалобно звучит церковный звон — по покойнику.
Ветер лохматит солому на крыше, воет в трубе.
Причитает над покойником мать... И голос чтеца:
— Камо пойду от духа твоего
И от лица твоего камо бежу...
Причитает мать...
И голос чтеца:
— И тамо рука твоя удержит мя,
И наставит мя десница твоя...
Тает восковая свеча — текут слезы воска желтого...
Какой ужас! Какое беспросветное рабство!
Как в этом стихе, посвященном всемилостивейшему богу, нарисован ОН — феодализм! XVIII век! Ни на небе, ни в аду, ни в глубинах моря, ни при жизни, ни после смерти не оставит тебя, и нет тебе спасения от руки его, от руки, которая всюду схватит тебя, и ОН — всемогущий — будет и там наставлять тебя!..
Похоронный звон, причитания матери, псалтырь... От этого достоверного исторического материала идет изображение:
Ветер лохматит солому на крыше...
Воет в трубе...
Тает восковая свеча...
Свадебные песни, песни лирические, песни неволи, песни боевые — походные. Узор и песня — это наша история.
Гоголь говорил: «Песни для Малороссии — все: и поэзия, и история, и отцовская могила. Кто не проникнул в них глубоко, тот ничего не узнает о протекшем быте этой цветущей части России».
Многоязычие: русский язык, украинский, польский, еврейский, старославянский...
Посессор (Яков Либерт) отчитывает шинкаря в корчме. Какой это колоритный кусок! Как прекрасно звучит в устах артиста еврейский язык! У Шейнберга (шинкарь) жаргон позапрошлого века, он тоже лихо отчитывает своих наймитов — сапожников. Интонации у Шейнберга, так же как и у Либерта, настолько выразительны, что не требуется знания языка, все предельно понятно. Сапожники оправдываются перед шинкарем, и в их языке — языке забитых ремесленников — есть какой-то неуловимый оттенок — жаргон простолюдина.
Далее: граф Потоцкий, управитель графа, польский крестьянин, украинский крестьянин, украинский пан, петербуржец — екатерининский генерал Кречетников, его солдаты: уральский рабочий Болотников и рязанский крестьянин... Наконец, старославянский язык и то, как его произносит читающий псалтырь над покойником украинец.
Как эти краски дорисовывают характеры изображаемых! Как обогащается звуковая палитра!..
Нужны ли исторические картины? Очень нужны. Мы не «никто» без рода и племени, у нас есть родословная, и вот она какая!.. <...>
Изучив историю народа, берите потом любой фрагмент, любую эпоху, в ней будет сегодняшний день.
В киноискусстве нет канонов, там — целина. Нет предела поискам. Но один вечный закон вступает уже в права: безликого искусства нет и двуликого не будет. Коли ты художник, говори свое, как сам думаешь, а то, чего доброго, научишься угождать.
Академия художеств учила рисовать березу. Левитан писал березу по-своему, Васильев — по-своему. Куинджи, Рерих, Нестеров — каждый по-своему, каждый открыл свое, новое. Все они разные, великие, неповторимые художники. И все они писали березу по-своему. А великие сделали совсем не так, как учила их Академия. Может, даже вошли в конфликт с выучкой.
Три века освободительной борьбы на Украине мне хотелось изобразить в трех сериях: «Колиивщина», «Прометей», «Днепр». Огромное историческое полотно заканчивается в XX веке победой народа.
Большую роль играет в драматургии триптиха судьба женщины. В средние века существовал закон: «юс прима ноктис» (закон первой ночи).
В истории восстания каплей, переполнившей чашу, является этот закон. В XIX веке помещик свою крепостную продает в публичный дом, а ее жениха отдает в солдаты. В XX веке девушка активно борется наравне с мужчиной против своего врага, поработителя.
«Прометей»!..
Да славится имя твое! Образ твой! Название картины, которая принесла мне много радостных минут и двадцать шесть лет огорчений!
Несправедливая судьба дает человеку возможность проверить дружбу, любовь, а в борьбе за существование — свои силы.
Картина «Прометей» посвящена истории трех братских народов: России, Украины, Грузии. Петербург, Волга, Кавказ, Украина... Все герои в картине говорят каждый на своем языке. Но один язык общий — язык грядущей Революции...
Картина шла в Ленинграде шесть дней. В Москве рекламировалась, но не шла. Поздравления, правительственная награда, восторженная печать... Лондон, Париж, Прага...
Однако у фильма нашлись суровые критики. Его ругали за «покровщину», формализм, натурализм...
Прошло двадцать пять лет. В одной из статей, датированных декабрем 1961 года, можно прочитать, что «в фильме „Прометей“ режиссер И. П. Кавалеридзе показал высокую для своего времени изобразительную культуру...» и что «фильм „Прометей“ должен занять свое место в истории развития советского киноискусства»...
Все хорошо, что хорошо кончается!..
Кавалеридзе И. «Мы разносчики новой веры» // Жизнь в кино. Вып. 2. М.: Искусство, 1979.