Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Драма побега
Татьяна Москвина о спектакле «Перед заходом солнца»

Вот здесь режиссер, конечно, одержал основную свою победу — ему удалось сообщить происходящему определенную высоту. Житейская пошлость не касается его героев, и действие происходит не в коммуналке и не на шести сотках. Оно происходит в несколько абстрактном и не обжитом как следует, но высоком пространстве, и сценические решения художника Александра Орлова можно признать в этом случае идеальными. Задник — голубое небо с тихо плывущими облаками — заслонен расчерченной на жесткие квадраты рамой, и тема неумолимых границ, рамок, проведена во всей сценографии, она аукается-откликается в спинках стульев, в прозрачных занавесях, стремительно двигающихся справа налево и тоже заключенных в рамы, в таковых же рамках-линейках, обрамляющих портал. В рамки заключена и человеческая жизнь. Всякий побег из своего «квадрата» иллюзорен. И не в том дело, что старичок решил попользоваться юным телом, — отвратительная фаст-фудная эротика и не заглядывала в спектакль, — но в том,
что серьезный, сложный, проживший большую непростую жизнь человек отважился на свой последний, отчаянный и безумный побег. Этого человека играет Кирилл Лавров. Актеры, актеры... наши извечные зеркала, наше запечатанное-запечатленное время.
Как мы страстно и придирчиво относимся к ним, как пристально в них вглядываемся, пытаясь понять, что же это действительно такое: быть актером. То, что Кирилл Лавров когда-то играл В. И. Ленина, мне не сообщает о нем ничего. Ленина всегда назначали играть хорошим актерам. Щукин, Ульянов, Смоктуновский, Калягин играли Ленина в числе прочих, вполне незаурядных артистов. Такая судьба. То, что Лавров в кино и на театре нередко бывал символом нормативной человеческой положительности, тоже мне собственно об его актерской сути ничего не говорит. Мало ли какая карта выпадет — важно, как ею сыграешь. Мало ли что судьба подсунет — главное, как этим распорядишься.

С нормативной положительностью Лаврова Товстоногов часто поступал иронически — поручая тому Молчалина в «Горе от ума», Соленого в «Трех сестрах», Городничего в «Ревизоре» или Костылева, хозяина ночлежки в «На дне» Горького. То есть режиссер верил в свободную и не зависимую от социальной маски творческую суть артиста и ей доверял. Думаю, он был прав. Итог уходящей театральной и социальной эпохи, может быть, и в том, что человеческое оказалось хитрее, глубже, сложнее всех преходящих значений. Да, вот, допустим, человек шел по поверхности требований времени, не таился, не воевал, а соответствовал и воплощал. А в это время материя его души и его дара, отвердевая в одних местах, мягчала и развивалась в других, зрителю неизвестных. Не всё так ясно-ясненько с Кириллом Лавровым.
Театр под его руководством жил скромно, не ослепительно, будто подморозился, однако же не сгнил и в филиал ада не превратился. А мог. Крупных драматических ролей Лавров не играл давно, и, стало быть, большая пауза имелась в его сценическом самопознании.

Нынче преходящие требования времени и социальные маски отпали, Кириллу Лаврову в роли Клаузена заслониться нечем — и такого Лаврова зритель еще не видел. Ему нелегко, играет он неровно, порывисто, точно карабкающийся по бездорожью автомобиль, но столь пронзительной откровенности и беззащитности мало кто ожидал от актера, давно и крепко укорененного в своей манере.
Игра Лаврова удивляет не сразу — первый акт, где зритель должен понять экспозицию, познакомиться с героями, немилосердно затянут и статуарен, тем более, что действующим лицам не придумано никаких убедительных «физических действий» и они вполне академически выдвигаются на авансцену лицом к публике и декламируют текст. Правда, Беттина, старшая незамужняя дочь Клаузена, — Мария Лаврова — выделяется своей тайной драматичностью, непростым взглядом, явной несчастливостью. ‹…› Что до Инкен Петерс, возлюбленной тайного советника, то Александра Куликова в этой роли похожа на всех обыкновенных симпатичных молодых актрис, которым привычно ходить в джинсах и заливисто петь под гитару. ‹…› Цену дарованию Куликовой назначат время и труд, композиции Козлова она не портит, но оставляет стойкое впечатление, что господин тайный советник полюбил бы всякую девушку, попавшуюся ему на глаза, что дело не в ней, а в нем. Да, дело только в нем — и набирающий со второго действия силу спектакль рассказывает нам о настоящей драме. Это драма побега от смерти.

Действие происходит «где-то» и «когда-то» — в частном пространстве отлаженной, зажиточной жизни, вне исторических катаклизмов. Нарядные и благополучные дети Клаузена — режиссер настаивает на этом, и хорошо бы все актеры его поддержали — действительно любят папу, но папу, смирно сидящего в своем квадратике бытия, тихо и почтенно готовящегося к будущим торжественным похоронам. Дети уже мысленно примерили эти похороны и папино желание жить воспринимают как досадную и оскорбительную помеху.

В Клаузене — Лаврове нет бурного природного аппетита к жизни, излишка темперамента, который бросает мужчин к любовным авантюрам в преклонном возрасте. Инкен — это его бунт против квадратика бытия, уже мало отличимого от гроба, его мечта о собственной, личной, никому не подвластной жизни. Медленно, трудно, мучительно высвобождается в Клаузене — Лаврове какая-то чистая, горделивая человеческая суть и кричит от боли, гнева, непонимания, обиды.

Лаврова даже не узнать в эти мгновения. Никакой патетической сладкой ваты, в которую бывали обернуты его сценические образы. Никакого пафосного холодка, внутренней успокоенности.
И лицо-то будто другое — с ясными, светлыми несчастными
глазами, глубоко растревоженное. В конце третьего действия он, полубезумный, забредает в дом к Инкен Петерс, сбежав от приставленных к нему врачей, — тихий, несчастный до последних пределов и все-таки хранящий искру неистребимого и гордого достоинства. Кстати вспоминаются слова Ф. М. Достоевского о том, что человеку нужно не разумно-выгодного, добродетельного хотения, а самостоятельного, во что бы то ни стало. Пропал господин тайный советник, но пропал по своей воле, «перед заходом солнца» обнаружив в себе загадочного внутреннего человека, никому и ничему не подвластного.

Конечно, в игре Лаврова есть приемы крупного профессионализма — он эффектно кричит на детей за семейным завтраком (дети выкинули стул, предназначенный Инкен Петерс), красочно рвет семейные фотографии (потрясенная Беттина пытается соединить обрывки — хорошая находка), отлично умирает (выпивает яд и стоически засыпает на руках верного слуги Винтера — трогательного и вечного слуги Большого драматического, чудесного и естественного как дыхание Ивана Пальму). Роль размята, разработана, создана. Но удивляют не приемы, а нервическая пульсация бунтующей человеческой души, музыка тревоги, сопротивления, освобождения. Такое впечатление, что коварные боги театра сами удивлены и обрадованы нежданным рывком Лаврова в сценическое самопознание и благосклонны к нему.

Москвина Т. Драма побега // Театр. 2000. № 3.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera