После просмотра фильма Александра Алова и Владимира Наумова захотелось перечитать роман «Берег». И не только мне, как выяснилось: в библиотеке Союза кинематографистов остался лишь повидавший виды экземпляр роман-газеты за 1975 год.
Тогда, без малого десять лет назад, исповедь героя «Берега» Никитина, писателя из поколения лейтенантов 45-го, покорила высокой мерой честности, пафосом неприятия благополучных
догм в суждениях о людях, о времени. Лаконизм бондаревской
прозы по-особому выявил объем рассказанной им истории.
В зоне памяти автора ничто не показалось несущественным, все стало возможным. Осколок одной жизни отразил в себе лик истории. Линия берега единственной судьбы очертила материк судьбы целого поколения.
Нетрудно заметить, что пласты эпической прозы Ю. Бондарев утвердил на крепко построенном каркасе драмы. Наверное, именно это и вызвало к жизни в скором времени после появления романа его многочисленные сценические интерпретации.
Не смея уничижать опыт театральный, скажу все же: исток всего лучшего, что есть в фильме «Берег», предопределен его авторским решением, на первый взгляд «перпендикулярным» системе произведения Ю. Бондарева.
Итак, сдвинув, взломав каркас романа, авторы фильма задали загадку сторонникам дотошных киноверсий. Я тоже споткнулся на этой задаче, перечитывая «Берег». Сколько не вошло в фильм, как многое изменилось, а не возникает тем не менее ощущения чужеродности, несовместимости явлений. Фильм тяготеет к роману неординарной близостью, замешенной не столько на одинаковом писательском и кинематографическом видении мира, сколько на родственности мироощущения, на одной «группе крови» поколения художников, долго работавших рядом и закономерно встретившихся.
Как ни парадоксально, но А. Алов и В. Наумов менее всего выиграли там, где слишком уж покорно следовали за литературой. Так, мне показалось, что современные эпизоды фильма для них лишь ремарки к главному. Затянутые подчас, созерцательные ремарки. Нет, я не посетовал на отсутствие в фильме Самсонова, с которым на страницах романа вел Никитин жестокие споры. Все же при талантливой значительности диалога между Никитиным и Самсоновым содержание его принадлежит минувшему десятилетию. А фильм не повторяет роман, он его продолжает в наши дни. Но в эпизодах начала поездки Никитина в ФРГ, равно как и в описании бытования «наших за границей», мне не хватало нерва, резонирующего болью в лучших фильмах А. Алова и В. Наумова.
Вот почему и фильм «Берег» начался для меня с короткой сцены, не взятой буквально из романа, но им навеянной… Это сцена прощания Никитина и Эммы…
…Май 1945 года. Городок Кёнигсдорф, куда после взятия Берлина отвели на отдых наших артиллеристов. Вот они перед нами, вновь поднимаются по тревоге: на Прагу, к последнему эпицентру войны. Но, не замечая боевой суеты, бежит мимо солдат, повозок, орудий лейтенант Никитин, словно к последней надежде, подбегает к Эмме, испуганно и печально ожидающей его на пустой улице. Все знакомо по роману, и все будто наново благодаря проникновенной режиссерской находке. Прощание влюбленных словно погружено в дождь. Дождь здесь и быт, и субстанция воспоминаний, ласка и горечь. Объятия Никитина и Эммы, упавший зонт, мостовая, пропитанная влагой, — все странно, хрупко, нереально почти.
Был ли май 1945-го, был ли городок Кёнигсдорф, была ли эта женщина в детских очечках?
Напомню, и в финале романа Никитин задыхается не только от сердечного спазма, но и от вопросов: «Это все прошлое?
Почему оно жило во мне? Почему я все время возвращался туда?» Когда же боль отпустила и надвинулось небытие, герой потянулся к своему «берегу», «зеленому, обетованному, солнечному, который обещал ему всю жизнь впереди».
В фильме нет столь же определенной констатации смерти героя. Есть другое, воздействующее не менее сильно. Это другое, ставшее одним из лейтмотивов киноверсии «Берега», я бы определил как печаль о несбывшемся для тех, чью жизнь на взлете прочеркнула война. Упоминание в романе безвестной девочки из никитинского детства режиссеры разворачивают на экране в образ Берега.
Берег этот не зеленый, не солнечный. Он то закован льдом зимы, то напоминает (в последних кадрах) изрытое поле боя. От этого берега отплывали сверстники Никитина в войну, провожаемые заклинанием «Не умирай!».
Май, месяц завершения войны, остался в памяти Никитина
и Эммы дурманящим наваждением, так как, по сути, это был их единственный май. И даже когда в их воспоминания прорывается солнце, высвечивает оно противоборство счастья и разрухи. Полузатопленный мост и ржавый велосипед, стоптанные грубые башмаки и выгоревшая форма — вот атрибуты «беззаботного» свидания в мае 1945 года. Разительно не похожи влюбленные из Кёнигсдорфа на своих двойников, рассекающих сытую красивую толпу на улицах сегодняшнего Гамбурга.
Тема несбывшегося особенно важна для приятия Эммы Герберт, сыгранной Н. Белохвостиковой. Облик госпожи Герберт, узнавшей через годы в известном русском писателе «своего лейтенанта», настораживает какой-то анемией. Память гнетет ее, былая радость кажется миражом, детским сном, возникшим из хаоса войны и войной же развеянным. Эмма Белохвостиковой так и осталась нелепой девочкой, под дождем ожидающей человека, который вывел ее из круга ужаса. Не страсть, не чувство благодарности даже приводят эту «гретхен» к постели русского. Традиционное «доброе утро», щебетание над чашечкой кофе — это и есть объяснение Эммы, ее ритуал, надежда на всю жизнь впереди.
Но смысл и дорогая цена надежды на целую жизнь впереди по-особому рельефно открываются в ключевых эпизодах картины «Берег», в которых режиссеры помимо всего убеждают в неизведанном до конца могуществе «кинопрозы». Я имею в виду те эпизоды, где на первом плане «остроугольный квадрат» — Никитин, Княжко, Гранатуров, Меженин. А. Алов и В. Наумов отказались от возможности напомнить подробную информацию романа о предыстории кёнигсдорфских отношений между этими людьми. Более того, они сделали их похожими, неотделимыми друг от друга в блистательно снятом и смонтированном эпизоде последнего боя в Берлине. Отключение цвета не только помогло сживить швы между хроникой и подснятыми кадрами уличного боя. Черно-белый экран гиперболизировал деталь, часто встречающуюся у Бондарева в описаниях участников артиллерийской войны, — «черный от газовой копоти». В эпизоде штурма Берлина весь мир черен от копоти, пороховых газов. И все едины под тенью ярости и смерти. Впрочем, нет… Вот на экране среди лиц, еще не запомнившихся нам, одно удивительно знакомое: солдат устало вытирает пот белым флагом, выброшенным из разрушенного здания… Да ведь это Ямщиков из «Мира входящему»! Зачем он появился здесь? О чем должен нам напомнить? Может быть, о том, как жадно и упорно герои той давней ленты пробирались через войну к вожделенному порогу мирной жизни?
При взгляде на них думалось и верилось: все, кто дойдет живым до мира, все будут счастливы. Исторический и нравственный опыт, нажитый с момента появления фильмов «Баллада о солдате» или «Мир входящему», со времени дебюта нашей молодой
«военной прозы», не отменил известную истину: мир — высшее
благо человечества. Только осознание этой истины стало многомернее. Вот почему и для писателя Ю. Бондарева, и для
его кинематографических «однокашников» А. Алова и В. Наумова
так важно было увидеть своих героев уже за порогом мира.
В фильме эти наблюдения и размышления реализованы скупо, но с редкостной выразительностью. Стоит, например, только присмотреться к грациозно наглому сержанту Меженину (В. Гостюхин), и вы почувствуете, как под солнцем мирной весны забурлили в этом человеке соки жизни, поднявшись до опасной отметки. Меженин становится непозволительно жадным до жизни: пиво, трофеи, женщины и, главное, неумолимая жестокость к побежденным, жестокость, рождающая подлость. Меженин не просто предает Никитина, угрожая раскрыть его «связь с немочкой», он выторговывает себе право жить, как ему заблагорассудится.
Иначе воспринимается комбат Гранатуров (М. Голубович).
Можно понять его злое ослепление, когда он допрашивает Эмму и ее брата, вернувшихся в свой дом, занятый артиллеристами.
Это ослепление болью: семью офицера истребили немцы.
Но пусть не обнадежит нас чрезмерно и справедливость Гранатурова, спасшего Никитина от штрафной роты, когда тот пытался пристрелить Меженина. И гнев, и милость Гранатурова — это еще и от осознания собственной власти над людьми, ставшей
для него нормой за годы войны.
Почему же лейтенант Никитин так непреклонно судит тех, кто
еще вчера мог умереть с ним рядом? Кстати, важно отметить,
сколь органично, без позы и ложного пафоса проводит Б. Щербаков сцены Никитина с Межениным и Гранатуровым. Тут не юношеский максимализм героя ему порукой. Артист смыкает свойство, роднящее зеленого лейтенанта с умудренным жизнью писателем. Это свойство желание дойти до самой сути во всем, что видится вокруг, что вызревает в собственной душе.
К сожалению, неслучайность появления фильма по роману «Берег» подтверждена действительностью с несправедливой, ненужной услужливостью.
В разгар работы умер Александр Алов, один из поколения Никитиных и Княжко. Умер от болезни, спровоцированной фронтовой контузией. Кто мог предположить, что его фильм станет данью памяти ему самому?
Медведев А. Даль «Берега» на плоскости экрана // Литературная газета. 1984. 13 июня.