Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Гордое лицо Вольдемаро и мудрый взгляд Сандрино
Из воспоминаний Леонида Зорина

Впервые я их увидел в начале 57-го, когда они привезли в Ленинград «Павла Корчагина». Я был в этом прекрасном городе в связи с одним моим сценарием и, узнав об их приезде, пошел вечером посмотреть фильм, о котором много тогда говорили; тут-то мы и познакомились. Выяснилось к тому же, что живем мы в одной гостинице, и с просмотра (прошедшего, кстати, с большим успехом) домой пошли все вместе.

Смотреть на них было одно удовольствие: оба молодые, веселые, удачливые, оба полные замыслов и в той поре жизни, когда нет никаких сомнений, что все будет реализовано, хватило бы только времени, а впрочем, времени предостаточно, и, кроме того, кто сказал, что люди смертны все до единого? В конце концов есть исключение из каждого правила.

Помню, что легли мы в ту ночь поздно, говорили много и обо всем, особенно красноречив был Наумов. Алов предпочитал высказываться редко, да метко, и вообще их манера держать себя была контрастна — порывистый, фонтанирующий Наумов и безукоризненно корректный, основательный в каждом движении Алов, который как бы уравновешивал неистовый темперамент друга.

Такое впечатление они производили и во все последующие годы, но когда мы сошлись поближе, я понял, что под сдержанностью Алова таятся страсти, а веселое буйство Наумова очень искусно скрывает переменчивость его настроений,— видел я его и сосредоточенно нахохлившимся, и уставшим, и ушедшим в себя.

Все это открылось позже, примерно спустя два года, когда они пришли ко мне и предложили работать вместе.

Я не очень понимал, зачем им нужен сценарист, — только что на экраны вышел их «Ветер», — сценарий они написали без чьей-либо помощи, поэтому предложение поначалу вызвало у меня настороженность. Работать я привык в одиночку, хорошо знал, что два медведя в одной берлоге не уживутся, а уж целых три? Алов ответил на мои сомнения коротко:

— Я уверен, что это даст хорошие результаты.

А Наумов заговорил горячо и с необычайной убедительностью:

— Ты даже не представляешь, какое тебя ждет наслаждение… Дни и ночи ты будешь наслаждаться!

Понятно, что устоять против такого соблазна было трудно.
Но самое интересное было в том, что Наумов не обманул: работа
над сценарием «Мир входящему» была сплошным наслаждением. Это не значит, что мы не спорили и не мучились,— споров и мук было вдоволь, но было в этом общении нечто упоительное, его точно пронизывал дух веселого соперничества, он подстегивал изобретательность и питал фантазию, каждый старался обратить другого в свою веру, и каждый в итоге становился богаче, чем был.

Владимир Наумов, Леонид Зорин, Александр Алов. Болшево, 1965 год. 

Я очень многому у них учился — взгляду на любой эпизод как на самостоятельную драму, пониманию роли изобразительной, пластической стороны в решении любой (пусть самой важной по смысловой нагрузке) сцены и неожиданного, поначалу ошарашивавшего своею странностью поворота, решительной неприязни ко всякого рода связкам, как правило, дежурным и приблизительным, необходимости высокой температуры происходящего события. А меня сильно грело, что они ясно понимают то, от чего многие режиссеры, сознательно или бессознательно, отмахивались, — без настоящей литературы нет настоящего кино, роль диалога переоценить невозможно, синонимов не существует и слово лишь тогда звучит в полную мощь, когда оно единственно, вот и не нужно жалеть усилий, чтоб отыскать это единственное слово.

Алова и Наумова никогда не смущало обилие описательных кусков, вообще приближение сценария к повести. Я ни разу не слышал от них столь частого и привычного для меня вопроса:

— Зачем это? Ведь этого снять нельзя.

Наоборот, они радовались таким кускам прозы, она будила их воображение и помогала впоследствии еще точней, еще тоньше создать атмосферу. После «Мира входящему» мы встречались еще дважды — экранизировали Достоевского, писали громадных размеров кинороман, и хотя в этих случаях конечный результат принес немало огорчений, процесс был таким же — пронизанным радостью и полнотой жизни,— а стало быть, с лихвой окупил все потери.

Мне всегда доставляло удовольствие наблюдать их отношения. Должно быть, на заре дружбы они подсознательно определили свои амплуа — увлекающийся Наумов и рассудительный Алов,— но впоследствии они так привыкли к ним, что жили в них совершенно естественно и непринужденно.

В Наумове всегда было очень ярко выражено актерское начало, и порою искушение появиться на экране возникало в нем с непреодолимой силой.

Периодически он уводил меня пройтись и говорил жарко и страстно:

— Ты должен внушить Алову, чтобы он взял меня на эту роль… Я ее чувствую.

— Так скажи ему сам.

— Бессмысленно. Мне он откажет. Ты не знаешь Алова. Это страшный человек.

Я передавал Алову просьбу Наумова. Страшный человек лениво приподнимал брови.

— Не думаю. Вряд ли он подойдет. В сущности, он средний актер.

Когда Наумов узнавал этот вердикт, он против ожидания не огорчался, скорей он был рад тому, что его предсказание подтвердилось.

— Так и сказал?

— Вот этими словами.

—А что же ты?

— Я спорил.

— Молодец. Но это бессмысленно. Ты не знаешь Алова. Это железная воля. Если он сказал, его не сдвинешь.

— Неужели он так тверд?

— Говорю же тебе. И адски упрям. Однажды мы поспорили с ним об одном технологическом процессе. Я говорил, что мы имеем дело с мульдой, а он говорил, что с шихтой. Что же ты думаешь? Он пытался нанести мне оскорбление действием.

— Ты сошел с ума!

— Нет. Ты не знаешь Алова.

Алов, когда я его об этом спросил, только устало пожал плечами.

— Видишь ли, Наумов по натуре импульсивен. Человек он смышленый и сообразительный, но ему часто кажется, что он всеведущ. История с мульдой весьма показательна…

Я говорил осторожно:

— Все-таки Наумов — человек с достоинствами.

— Да, — нехотя соглашался Алов, — у него хорошая память.

Память у Наумова была не просто хорошая, а феноменальная.
Когда мы занимались экранизацией Достоевского, он буквально потрясал знанием наизусть целых глав. Это было очень характерно для этого исступленного книголюба. Несколько дней запойного чтения, и потом он произносил страницу за страницей без единой ошибки.

Случилось, что ему попался сборник пьес. На неделю Наумов исчез, а потом при встрече разыгрывал сцены в лицах, не сбившись ни в одной реплике ни одного персонажа. Это было похоже на чудо.

Я восхищался, но Алов умерял мои восторги, он боялся, что они испортят Наумова. В свою очередь, и Наумов опасался, что Алов в конце концов уверует в непогрешимость своего ума.

Однажды пришла открытка от Феллини. Дочь Алова, прекрасно знающая язык, перевела ее содержание.

«Я так и вижу перед собой, — писал знаменитый итальянец, — гордое лицо Вольдемаро и мудрый взгляд Сандрино…»

Алову открытка понравилась.

— Сразу виден художник, — сказал он благожелательно, — он заметил главное.

Но на Наумова это послание из Рима произвело двойственное впечатление.

— Начал он, как художник, не спорю. «Гордое лицо Вольдемаро». Пожалуй. Это свежо, это наблюдательно. Чувствуется талант. И вдруг на тебе — «мудрый взгляд Сандрино». Странно. Где он его обнаружил? Не понимаю, не понимаю…

Я пытался его успокоить.

— Нет, почему же, Феллини написал хорошо.

— Не знаю, не знаю. Начал-то он неплохо. Но потом… Нет, он меня разочаровал. Кроме того, эта открытка будет иметь ужасные последствия. Уверяю тебя, ты еще наплачешься из-за нее. Теперь Алов окажется неуправляем. Да, да, мы долго будем вспоминать эту весточку и расхлебывать эту кашу. Алов будет душить нас своею мудростью на каждом шагу. И ссылаться на авторитеты. «Мудрый взгляд»… Это же надо!

Прошли годы. Мое обращение к кинематографу стало эпизодическим. Театр поглощал почти целиком. Алов и Наумов работали уже только вдвоем. Зато литературная первооснова была у них высочайшая — Булгаков, Шарль де Костер.

«Бег» уже получил экранное воплощение. У картины есть горячие почитатели, есть и оппоненты. Как всегда, Алова и Наумова упрекали в излишней щедрости, расточительстве, недостаточно жестком отборе и экономии средств. Я готов согласиться, что эти упреки имеют известное основание, но, проработав с ними не один год, я знаю, что дело не так просто. И не устаю твердить, что не только недостатки — продолжение достоинств. В искусстве достоинства часто продолжение недостатков. Чрезмерность, как мне кажется, — доминанта эстетики этих художников, и я еще не знаю, какой бы результат дала благословенная сдержанность в сочетании с природой их таланта.

Была не только работа — и в личной их жизни произошли перемены. У Алова родилась внучка, у Наумова — дочка. Впрочем, новости были не сплошь приятными. Здоровье Алова порядком ухудшилось, дали знать себя в конце концов солдатские раны, но прав был Наумов, когда говорил о его железной воле, — Алов продолжает работать с тою же самоотдачей, как в молодые безоблачные дни.

Листаю сценарий «Уленшпигеля» и легко обнаруживаю при всем внешнем единстве почерк Алова и почерк Наумова.

Веселый азарт Тиля, его озорные затеи, да, это наумовские страницы, а вот героическая оборона Лейдена, мужество осажденных — это написано аловской рукой.

Много союзов распалось за эти годы, а их дуэт выдержал все испытания — и временем, и несходством характеров, и привычкой. Более того, я бы сказал, что это и есть образец истинных мужских отношений — немногословных и надежных, трогательных и высокочеловечных.

Иногда вечером, собравшись, мы вновь и вновь подумываем: надо бы тряхнуть стариной, снова поработать вместе. Но кто знает, куда поведет судьба и как она нами распорядится.

Однако так или иначе, я ей всегда благодарен за то, что она подарила мне эту встречу. Как часто смотрю я на фотографию, снятую, когда мы трудились над нашим романом, — сидим на ступеньках одноэтажного дома, еще сравнительно молодые. Фотограф отлично запечатлел и гордое лицо Вольдемаро и мудрый, глубокий взгляд Сандрино.

 

Зорин Л. Мои друзья Алов и Наумов // Советский экран. 1975. № 14.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera