Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Поделиться
Где вы болтаетесь, Бальзаки?
Сергей Герасимов вспоминает Юрия Олешу

Юрий Карлович Олеша написал мало. Может быть, мог бы написать больше. Я говорю «может быть», потому что есть иная точка зрения: писатель может написать столько, сколько он написал. Пожалуй, эта точка зрения не лишена историчности и смысла, если не иметь в виду катастрофы, обрывающей жизнь писателя безвременно и трагически.

Юрий Олеша написал только один небольшой роман «Зависть», сборник поразительных рассказов, еще роман для детей
«Три толстяка», несколько пьес. Пробовал писать сценарии, но с кинематографом ему было непросто. И все же его литературное наследство представляет непреходящую ценность не только для современников, но и для людей грядущих поколений, так как в сочинениях его трепетала живая душа, горячо влюбленная в жизнь и замечательно тонко резонирующая на ее многообразные сложности. Я бы не спешил обозначать его каким-нибудь удобным термином, например «романтиком», хотя некоторые его рассказы высоко романтичны. Дело не в этом, дело в том, что он был писателем в самом существенном понимании этого слова. Для него всякое зримое явление оборачивалось своим литературным смыслом, характер, событие, пейзаж естественно сливались у него с изысканно отобранным русским словом.

Слово, фраза под его пером обогащались силой необыкновенной образности и точности. Он чувствовал красоту литературного слога как рисунок, как живопись, как музыкальную интонацию. Первые строки «Зависти» звучат как совершенная фортепьянная пьеса: ни одного лишнего звука — так смысл влит в отработанную, отточенную, выстроенную форму. Поэтому читать его — наслаждение, к которому хочется возвращаться постоянно, как можно возвращаться к стихотворению Пушкина или Пастернака, словно взвешивая на руке чистую округлость слов, наново открывающих понятия и образы. Видимо, это и есть литература. ‹…›

Едва ли можно переоценить литературное наследство Олеши для всего нашего литературного дела. Как было уже сказано, взыскательность его к слогу была необыкновенной и во многом нынче утрачена. Может быть, никого другого из писателей пореволюционной эпохи не следует перечитывать так часто, как Олешу, и прежде всего «Зависть».

Подобно Александру Довженко, он жадно желал увидеть своего молодого современника очищенным от всякой скверны, от грешной и бестолковой суеты мещанского бытия. Но это нимало не значит, что в своих книгах он рисовал мир абстрактных иллюзий. Он мог написать про цыганскую девочку — «подошла девочка величиной в веник», и все становилось видным и ясным. Да, именно «в веник», потому что на маленьком тельце несоразмерно длинное платье юбкой метет по полу. Конечно же, это и есть маленькая цыганка, приплясывающая на одной ноге и канючащая денежку. Он мог написать: «глубокое до неутоленной страсти». Именно до! Не ре, не ми, не фа, а до, где сам звук из твердого «д» и протяжного «о» воспроизводит необходимую густоту тона. Казалось бы, что литературе до этой музыкальной притязательности? А что литературе без нее? Точность оценок всех явлений и свойств окружающего мира, в немыслимой пестроте своей составляющих целостную красоту жизни, открывалась ему с необыкновенной ясностью, предметностью. Читайте «Зависть»! Каждая страница отработана до виртуозной точности и зримости. ‹…›

Часто перед Олешей лежала стопка бумаги, как бы в утверждение незыблемости профессии: писатель в кафе. Но, конечно, он никогда не писал в кафе, продолжая, тем не менее, делать свое глубинное литературное дело. Он любил тосковать по плодовитости. Тогда он каялся в том, что не написано, а должно бы быть написано, и говорил об удивительных замыслах, которые он тут же с пронзительной точностью коротко выкладывал. Все замолкали и спрашивали: но это уже написано?

— Нет... не совсем, — говорил он. — Почти...

Однажды, стоя поздно вечером перед писательским домом в проезде Художественного театра и взглянув на шесть этажей темных окон, он поднял кулак и закричал:

— Бальзаки, где вы? Почему не рычите над своими рукописями?
Где вы болтаетесь, Бальзаки?

Он был легендой Москвы. Да и только ли Москвы? В Ленинграде, в Одессе, в Киеве вдруг разносилось: приехал Олеша! И все, как к магниту, устремлялось к нему, потому что вокруг него был светлый уют мудрости, нежной иронии, щедрости души.

Он был необыкновенно элегантен, хотя совсем не следил за одеждой. Элегантность начиналась с осанки всей его некрупной фигуры, рук, взора, того необыкновенного изящества, которое придает человеку живой и веселый ум, присвоивший весь мир и отданный всему миру.

Герасимов С. Портреты // Сергей Герасимов. Жизнь. Фильмы. Споры. М: Искусство, 1971.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera