Шел солдат...
О том, как он шел, как он сначала отступил до Москвы, но не отдал ее, потом — до Сталинграда, но не отдал его, о том, как он дошел до Берлина и взял его, мне рассказали самые главные люди воины — солдаты.
Люди девятнадцати национальностей, кавалеры солдатского ордена Славы всех трех степеней.
Кто был на войне, знает, чего стоило тогда трижды заработать эту, приколотую сейчас на штатский пиджак, солдатскую награду.
Вот их тогдашние фотографии, так затасканные в гимнастерках, что нам не хотел их пропускать на экран технический контроль.
Говорил: плохие.
А по-моему, очень даже хорошие...
Такими они были тогда, эти люди, которые вправо рассказать о войне от имени всех солдат, своим горбом добывших Победу.
От имени дошедших и недошедших до нее, награжденных и но награжденных, живых и мертвых.
Такими они были тогда.
А теперь сидели и разговаривали со мной, когда мы, с их слов, делали этот фильм.
Хабибула Якин, сельский учитель из-под Тюмени на войне — связист.
Иван Прядкин, из Кисловодска. Сейчас по профессии маляр. На войне — пехотинец.
Петр Чеботаев, из Шушенского — слесарь. На войне — сапер.
Иван Баранов, ленинградец, инженер — морская пехота.
Александр Акиныпин, инженер, москвич — минометчик.
Павел Бабий, из Киева, ученый-садовод — артиллерист.
Максим Бугайчук, инженер-железнодорожник, из Одессы — пулеметчик.
Михаил Сафонов, резьбонакатчик из Могилева — разведчик. Военных фотографий не сохранилось, как и у многих других...
Таир Тастандиев из Джамбула, председатель сельского Совета — пехотинец. Военных фотографий нет.
Павел Порфирьев, колхозник из Чувашии — разведчик. Военных фотографий нет.
Ян Розе, работник Рижского горисполкома — снайпер.
Владимир Финогенов, машинист из Сталинграда — пехотинец. Военных фотографий нет.
Сергей Терехин, тоже сталинградец, продавец — на войне артиллерист.
Семен Бунеридзе, из Грузии, директор магазина «Подарки», на войне — разведчик.
Николай Шеремет, полтавчанин, сейчас мичман Балтийского флота — на войне артиллерист.
Константин Мамедов, горный инженер из Караганды — разведчик.
Борис Заманский, инженер из Горловки — связист. Военных фотографий нет.
Михаил Бадигин, партийный работник из Оша — артиллерист.
Николай Щеканов, кондитер из Куйбышева — танкист.
Абдурахман Ширавов, заместитель директора совхоза в Дагестане — минометчик.
Иван Шмея, инженер из Витебска — разведчик.
Иван Чертков, сибиряк, директор техникума — минометчик.
Халмат Джалалов, парторг колхоза из Узбекистана — пулеметчик.
Али Гусейнов из Азербайджана, председатель сельского совета — артиллерист. Военных фотографий нет.
Сулейман Эльдаров, ювелир из Шеки — артиллерист. Военных фотографий нет.
Мурман Джапаридзе, из Грузии, майор милиции — разведчик.
Василий Алифанов, москвич, майор милиции — сапер.
Иван Паршутин, инженер, москвич — артиллерист. Военных фотографий нет.
Василий Налдин, инженер, москвич — артиллерист.
Пулат Атаев, научный работник из Ленинабада — разведчик.
Сеид Неби Абдураманов, слесарь из Намангана — артиллерист.
Сергей Баскаков, слесарь из-под Ленинграда — сапер.
Рубен Папаян, мастер-металлург из Еревана — артиллерист.
Сергей Сотников, совхозный инженер на Могилевщине — пехотинец. Военных фотографий нет.
Илья Сергеев, главный бухгалтер колхоза в Северной Осетии — танкист. Военных фотографий нет.
Насыр Байтурсунов — колхозный бригадир из Киргизии — артиллерист. Военных фотографий нет.
Василий Тихоняк, из Молдавии, совхозный бригадир-строитель — артиллерист.
Василий Волков, работник ЦАГИ — пехотинец.
Василий Воробьев, составитель поездов из Брестской области — разведчик.
Владимир Макеев, авиаремонтник из Оренбурга — пехотинец.
Карл Куркевич, инструктор производственного обучения из Риги — автоматчик.
Иван Ванача, школьный учитель из Абхазии — артиллерист.
Санфиров Петр Павлович, москвич, без малого ровесник века, единственный из всех сорока — сейчас уже на заслуженном отдыхе, а тогда, на войне — пехотинец.
Эти люди, вместе с фронтовыми кинооператорами и фотокорреспондентами и рассказали нам о том, как шел солдат...
И все-таки начнем с того, без чего не начать.
Нам рассказали о войне те, кто дошел до Победы.
Но дошли не все.
Потому что эта война шла три года, десять месяцев и еще восемнадцать суток.
Тот самый длинный день в году
С его безоблачной погодой
Нам выдал общую беду
На всех, на все четыре года.
Она такой вдавила след
И стольких наземь положила,
Что двадцать лет и тридцать лет
Живым не верится, что живы.
А к мертвым, выправив билет,
Все едет кто-нибудь из близких,
И время добавляет в списки
Еще кого-то, кого нет,
И ставит, ставит обелиски.
Если б каждая, что теряла
Сына в каждом смертном бою,
Над могилой его стояла,
Принеся ему скорбь свою,
Над пустынями сел спаленных,
Над снегами русских полей,
Их не счесть бы, фигур согбенных
Над могилами сыновей.
Во время войны и сразу после нее памятники ставили только там, где были бои.
Но потом начали ставить их и там, где не было боев.
Там, откуда пришли эти люди — сначала освободившие собственную землю, а потом — пол-Европы.
До маленького Белозерска на Вологодчине фронт не дошел.
Но люди из Белозерска дошли до фронта.
В городе к началу войны было всего две с половиной тысячи мужчин призывного возраста. На памятнике — восемьсот восемьдесят шесть фамилий тех, кто не вернулся.
Алтай. Село Ключи. От Берлина по прямой пять тысяч километров. От Сталинграда — две с половиной.
Четыреста пятьдесят одна березка и под каждой маленький камень в память о жителе села Ключи.
Их могилы по всей России и по Европе. А березки — и память — здесь.
Стена в Волгограде.
Те, кто пришел сюда и пал здесь, на Волге, остановив фашизм и не пустив его дальше...
Стена в Новосибирске.
Те, кто ушел отсюда...
Из каких боев, откуда вернулось сюда в Сибирь, сюда в бетон — это имя?
Из-под Москвы?
Из-под Курска?
С Вислы?
С Одера?
Из первого дня войны?
Из последнего?
Откуда?
Мы не всегда знаем это. Далеко не всегда.
Но одно мы знаем наверняка.
Вместе с живыми они тоже незримо дошли до победы.
Разные памятники. Одна и та же на всех война.
Почтим же, как у нас положено, минутой молчания намять всех, павших на этой Великой Отечественной войне.
Известных...
И неизвестных...
‹…›
— А что же все-таки для вас лично было самым страшным на войне?
Борис Заманский. Самым странным, безусловно, был период начала войны, вне всякого сомнения — период начала войны.
Иван Баранов. С первых дней войны было все страшно.
Али Гусейнов. Страшно очень было на Курской дуге. Очень страшно было. И в Сталинграде страшно было.
Николай Щеканов. На фронте, конечно, страшно, все страшно, но я, вот лично сам, страшнее всего я боялся, чтобы не попасть в руки немцам живым. Это вот у меня самое страшное было.
Василий Волков. Шел я и вижу, что сёл уже нету — страшно, конечно. Вижу, расстреливают за селом скот — коров, лошадей, овец — страшно. Все лежат свеженькие, — страшно. И ночью видишь другой раз — когда идешь, села все горят — справа, слева — зарево, зарево — страшно. Две, по-моему, я помню, две виселицы, человек по десять — как шли мы колонной, — висит наш русский человек. Страшно.
Иван Чертков. Я думаю, что на войне все страшное, и вряд ли кто скажет, что на войне не было страшно. Вряд ли кто скажет.
Труд — трудом! Но отличие труда войны от всякого другого в том, что он почти всегда рядом со смертью...
Тут на экране они тихие, эти взрывы, Где-то там, на горизонте...
А если ближе?
А если во весь голос?
А если рядом с тобой?
А если это не раз и не два, а сотни раз? И не день и не два, а четыре года?
Хабибула Якин. Днем и ночью живешь на фронте. Надо человеку жить там. Надо сделать так, чтобы немцы не пробрались и не захватили тебя, как языка, в плен, не утащили. Надо зорко смотреть, когда ты на посту. Быть в пехоте трудно, действительно трудно. Вот иногда я вспоминаю, к нам приезжала артисты, и эти артисты приходили, девали концерты, а потом старались уйти скорее от нас — и вот я иногда смотрю кино, выступление артистов, с какой гордостью говорят, что они были на передовой с концертом. Они были. А солдату надо было жить там, там, где они были какой-то час или полтора, или два.
Мы говорили тогда: «война продолжается». А как подумаешь над этим словом: «продолжается...»
Человек не в состоянии был бы вынести четыре года войны, если бы она состояла только из одной войны, если бы он не думал о том, что ему нужно подбить сапоги, выстирать гимнастерку, зашить на ней дыры, поесть, добыть табаку... Если бы не все это, невозможно было бы вынести напряжение войны.
Утром была атака, вечером будет атака, ночью была бомбежка, вчера был артобстрел, завтра будет переход в наступление. И сейчас где-то рядом, за два километра, идет кровавая баня.
А солдат моется, раз может! И белье стирает, раз может! И перекуривает и читает газету. И харчится...
Война-то была четыре года!
За четыре года в мирное время вуз кончали! За четыре года Магнитку строили!
Четыре года войны! Это, какие они ни на есть, а все-таки четыре года жизни... Жизни.
А смертей при этом было, конечно, хоть отбавляй.
А это несут уже не солдата, а фронтового оператора...
Спасибо тем, кто все это снимал — и живым и мертвым. Это их кадры позволяют нам сейчас, через тридцать лет, хоть как-то представить себе все это.
Хотя, конечно, всего, из чего состояла война, все равно не увидишь ни на каких кадрах...
Михаил Вадигин. Самое страшное — это танк.
Иван Прядкин. Хуже нет в жизни — это попасть под пулемет.
Владимир Макеев. Для сапера очень страшно идти с танками, потому что — танки идут, а противник прямой наводкой стреляет. Но нам нужно выйти вперед и попробовать разминировать противотанковые мины.
Василий Воробьев. Ну, для нас самое что было страшное — вот товарищ говорил правильно, что это мины, это самое страшное!
Мурман Джапаридзе. Самое страшное было, когда прицеливаешься и убиваешь живого человека.
Хабибула Якин. Самое трудное — подняться в атаку, выйти из окопов. Конечно, все трудно, но самое трудное — это подняться в атаку.
Таир Тастаидиев. Самое страшное, знаешь, это, ну как его — руко... рукопашный бой!
Рукопашный бой! Нет, не снят и не мог быть снят рукопашный бой.
Или то, как берут языка.
Или танк, когда он в двадцати шагах.
Нельзя было снять лицо солдата, бегущего в атаку, потому что для этого надо быть между ним и немцем.
И не вините в этом кинооператоров!
А просто посмотрите в глаза солдатам и попробуйте представить себе — как все это было в их жизни, там, на войне?
А еще было — и трудно и страшно — прощаться с товарищами.
Карл Куркевич. Самый большой страх, кажется мне, получается, когда рядом с тобой гибнут товарищи, которые не дожили до конца войны, с которыми вместе воевал.
Рубен Папаян. На войне самое трудное — потерять своих боевых друзей, самое это трудное.
Михаил Бадигин. В семьдесят третьем году мы списались, и все, кто нашелся из батареи, съехались в город Запорожье, и девятого мая посетили место форсирования Днепра. И посетили братские могилы. В одной могиле лежит две с половиной тысячи... Был там митинг, возложили мы цветы, взгрустнули о погибших товарищах.
В общем, на Украине очень здорово отмечают и чтут память погибших, очень здорово. И мы были тронуты этим.
...Говорят, раз ты умер, — таков уж закон. Вместо «ты», про тебя говорить надо «он», Вместо слов, что люблю, надо «любил», Вместо слов, что есть друг у меня — надо «был».
В окопе, метелью,
Не делит сухарей с тобой,
В землянке под одной шинелью
Не спит у печки жестяной.
Но все, что за душою было,
Что вас обоих и бой вело,
Все, за что умер он, в могилу
С ним не легло.
Нет, не легло.
Любовь мы завещаем женам,
Воспоминанья — сыновьям.
Но по земле, войной сожженной,
Идти завещано друзьям.
Он останется там, в земле...
А ты пойдешь дальше... Дальше...
Симонов К. Шел солдат // Искусство кино. 1975. № 7.