Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
«Обэриутский»
Сценарий и фильм «На отдыхе»

Пожалуй, ни в одной советской комедии 30-х годов не было такого восхитительно-бессмысленного текста. Здесь явно чувствуется рука Николая Олейникова. ‹…›

Николай Макарович Олейников навсегда останется в истории литературы хотя бы как один из создателей знаменитых детских журналов «Чиж» и «Еж», которые сплотили уникальный коллектив писателей (Евгений Шварц, Корней Чуковский, Самуил Маршак, Михаил Пришвин, Виталий Бианки, Борис Житков, Ираклий Андроников) и художников (Владимир Лебедев, Владимир Конашевич, Юрий Васнецов, Борис Антоновский). Среди самых активных сотрудников журнала были поэты из «Объединения Реального Искусства» или, сокращенно, «Обэриу»: Даниил Хармс, Николай Заболоцкий, Александр Введенский, Юрий Владимиров и др. Обэриуты категорически отрицали «отжившую» старую стихотворную форму, противопоставляя ей поэзию абсурда. Их лозунги и манифесты были откровенно вызывающи и алогичны. «Мы не пироги!» — такой лозунг висел на вечере обэриутов «Три левых часа» в 1928 году. «Почему?» — удивлялись зрители. «Но мы действительно не пироги!» — невозмутимо отвечали поэты. Разумеется, в советских журналах их почти не печатали. Исключительно ради заработка начали они работать в «Чиже» и «Еже» — пригласил их туда опять же Олейников. А в 1930 году в газете «Смена» появилась статья, в которой обэриуты обвинялись в «протесте против диктатуры пролетариата», после чего объединение распалось. И уже, кроме «Чижа» и «Ежа», не оставалось ничего. ‹…›

‹…› на сегодняшний день существует огромное количество статей и даже книг, посвященных обэриутам и их месту в советской литературе 20-30-х годов. Гораздо менее изучена кинематографическая деятельность этих писателей.

Собственно, и в самом объединении существовала киносекция, куда входили будущий драматург Алексей Разумовский и Климентий Минц — впоследствии достаточно известный сценарист-комедиограф. Минц и Разумовский смонтировали антимилитаристский фильм «Мясорубка» (1927), а затем сняли экспериментальную лирическую картину «Ваши глаза» (1929). Последняя вызвала такой шквал обвинений в формализме, что Минц был вынужден на время покинуть Ленинград. Этим исчерпывается «официальное» обэриутское кино. Но, судя по его записным книжкам, довольно активно работал в кино Хармс, было экранизировано несколько сценариев Введенского, Минц, как уже говорилось, стал профессиональным сценаристом. Правда, зачастую на экране не оставалось ничего «обэриутского»; типичный пример — назидательно-бесцветная детская картина Эдуарда Аршанского «Боям навстречу» (1932), созданная при активном участии Хармса.

Но кто действительно писал «обэриутские» сценарии — это Олейников и Шварц. Собственно, ни тот, ни другой никогда не входили в Обэриу, не участвовали в публичных выступлениях обэриутов, но всегда были, как писатели, очень близки к ним (в особенности Олейников). К тому же длительное и тесное общение с этой группой на почве детской литературы не могло пройти бесследно.

Было экранизировано три сценария Олейникова и Шварца: «Разбудите Леночку», «Леночка и виноград» и «На отдыхе». «Леночки» достойны отдельного исследования; скажем лишь, что в сценариях было много достаточно «хулиганских» положений, трюков и целых сцен. Но если в первой картине про Леночку режиссер Антонина Кудрявцева еще пошла на рискованный эксперимент (например, сны Леночки сделаны чуть ли не в сюрреалистской манере), то второй фильм был выпущен уже в 1936 году, и Кудрявцева, во-первых, не обладавшая большой изобретательностью, а во-вторых, из соображений безопасности основательно «причесала» и обезличила литературный сценарий.

Иогансон ничего причесывать не стал. В какой-то мере за него это сделал худсовет — сохранилась любопытнейшая стенограмма заседания режиссерской коллегии по обсуждению сценария, на котором Эрмлер, Пиотровский, братья Леонид и Илья Трауберги, Георгий Васильев и даже не особо разговорчивый Москвин наперебой подбрасывали режиссеру и сценаристам все новые и новые сюжетные положения, создавая достаточно закрученную водевильную интригу и, тем самым, лишая сценарий обэриутской «сумасшедшинки». Надо сказать, что большинство из этих поправок вошло в окончательный вариант картины. Но заслуживает особого внимания замечание, которое высказал Шварц: «Я уговаривал Иогансона нигде не ставить слово „комедия“ — пусть это будет неожиданный сюрприз, если будет смешно, потому что здесь имеется целый ряд мест не только комедийных».

Эти слова очень важны для понимания замысла сценаристов, безоговорочно принятого Иогансоном. А замысел был непростой — недаром это единственная работа Олейникова и Шварца, созданная специально для взрослых.

Во-первых, что в сценарии — от Шварца, и что — от Олейникова? Вся водевильная легкость бессмысленного, на первый взгляд сюжета, безусловно, принадлежит Шварцу. Это достаточно легко увидеть, если сравнить фильм с ранними пьесами Шварца: «Ундервуд», «Клад» и «Похождения Гогенштауфена». Большая часть стихов в картине — олейниковская, что не подлежит никакому сомнению.

На мой вопрос о «разделении труда» сын Олейникова, Александр Николаевич, ответил: «Во всяком случае, трагические нотки, которые явно проскальзывают в тексте и все многоплановые прочтения, по-моему, принадлежат Олейникову. Шварц был всегда прямолинеен, и обычно делал все свои вещи без задней мысли. Ведь и разделяла их, наверное, доброжелательность и способность Евгения Львовича спокойно воспринимать все происходившее вокруг, и неприятие Олейниковым всех тех ужасных вещей, которые он видел изнутри, поскольку очень близок был к политическим течениям тех времен».

Нельзя согласиться с такой упрощенной оценкой Шварца, но действительно, второй план в его знаменитых сказках прочитывается всегда раньше первого, и этот второй план никак не трагичен — это сатира, ирония, политика. У Олейникова же дело обстоит гораздо интереснее: казалось бы, абсолютно шуточные, часто небрежные легкомысленные стихи его зачастую оборачиваются настоящей трагедией человека, потерявшего личность. Типичный пример — небольшая поэма «Перемена фамилии», герой которой из «галантерейных» соображений вносит в контору «Известий» восемнадцать рублей и меняет свою фамилию. Но, оказывается, вместе с фамилией он лишился и собственной индивидуальности:

Я шутки шутил! Оказалось,
Нельзя было этим шутить.
Сознанье мое разрывалось,
И мне нехотелося жить.

В итоге герой кончает жизнь самоубийством.

Олейников часто писал стихи как бы от лица пошляка и мещанина — нового, советского, образца. И поэтому в его поэзии «изячные» фразы перемежались с неуместно-бытовыми. Через много лет Корней Чуковский написал: «Стихи эти казались небрежными: иные считали их тогда однодневками, не имеющими литературной ценности. Лишь впоследствии стало понятно, что многие из этих непритязательных стихов — истинные шедевры искусства».
Одно из таких стихотворений попало в фильм «На отдыхе»:

Потерял я сон,
Прекратил питание.
Очень я влюблен
В нежное создание.
Нет милей и краше
Этого создания.
Нету многограннее
Милой Тани нашей...

Примерно таким галантерейно-казенным языком и разговаривали герои картины. (Кстати, исходно в процитированном стихотворении вместо «Тани» стояло «Лиде», и посвящено оно было Лидии Корнеевне Чуковской.)

Вообще, имело бы смысл сравнить литературный сценарий с монтажными листами ‹…› В первом же кадре, по замыслу сценаристов, возникала высокая стена с решетками на окнах, а за кадром раздавалась известная тюремная песня:

Зачем ты ходишь пред тюрьмою,
Зачем ты мучаешь меня.
Ведь ты гуляешь, с кем попало —
Совсем забыла про меня.

И только потом выяснялось, что действие происходит в Доме отдыха для старых политкаторжан. И оканчивался сценарий этой же песней, которую дружно пели все обитатели санатория.

Но, вероятно, идея счастливого социалистического общества как балагана в тюрьме, показалась Иогансону чересчур смелой, и эта тема была из сценария изъята.

Впрочем, и в дошедшем до наших дней варианте картины есть несколько чрезвычайно рискованных моментов. Так, единственная идеологически-лозунговая фраза (без которой, как известно, не могла обойтись ни одна комедия 30-х годов) была подана весьма пикантно: отец главной героини, маленький старичок, который по большей части ворчит или дремлет на солнышке — одна из немногих больших ролей замечательного эпизодника Владимира Сладкопевцева — вдруг, ни к селу ни к городу, встает в героическую позу и пафосно заявляет: «Товарищи! Мы живем в радостное и ответственное время!» — после чего опять начинает ворчать. Не знаю, как воспринимали эту фразу зрители 1936 года, но на просмотре картины в Музее кино летом 2003 года зал взорвался хохотом.

И, конечно, совершенно немыслимой для 1936-го года кажется откровенная пародия на тему бдительности. Полярного исследователя Лебедева, исходя из каких-то надуманных улик, принимают за знаменитого вора, и к концу картины за ним следит уже весь санаторий. Любопытно, что в это же время бывший соавтор Иогансона Фридрих Эрмлер снимал фильм «Крестьяне», в котором бдительность была едва ли не главной темой. А в картине Иогансона герой, поднимающий эту тему (его интересно играет актер Театра Радлова Николай Лапин), выставлен откровенным дураком. И абсолютно издевательски звучит «разоблачительная» речь: «Товарищи! Не верьте ему! Он — не он! То есть он — он, но не тот он, про которого вы думаете, что он — он». Кстати, и операторски эта сцена снята как «классическое» разоблачение.

Действие фильма «На отдыхе» происходит где-то на курорте, и снималась картина в Ялте. Но все равно, это — как и всегда у Иогансона — абсолютно ленинградское кино. Прежде всего, конечно, из-за обэриутского сценария, пронизанного от начала до конца атмосферой розыгрыша, причем розыгрыша талантливого. Едва ли в 1936 году найдется другая картина, сделанная столь легко и раскованно. Все герои — слегка сумасшедшие, и никого это не коробит, и никто не пытается их выстроить по стойке «смирно».

Багров П. Эдуард Иогансон // Киноведческие записки. 2003. № 65.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera