Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
Разведчик нового в искусстве
Ефим Дзиган о Всеволоде Вишневском

В моей памяти запечатлелась деталь, которая явственно, как в фокуcе, раскрывает характер мироощущения Вишневского, его умение широко мыслить, чувствовать, видеть. Не раз я заставал Всеволода Витальевича вечером одного, в полутьме чуть освещенной комнаты. Склонившись к радиоприемнику, он напряженно слушал голоса городов и стран. Рядом на круглом столике лежала открытая на недописанной странице клеенчатая тетрадь. Множество таких тетрадок хранилось у писателя — с юношеских лет, изо дня в день, он вел дневник. В нем было все— и вырезки из газет, и записи о боевых днях первой мировой, гражданской и Отечественной войн, участником которых он был. И мысли о литературе, об искусстве, о писательском труде.

Время от времени, оторвавшись от радио, Вишневский быстро подходил к столу и мелкими, цепляющимися друг за друга буквами торопливо набрасывал в дневнике несколько строк. И, снова склонившись к приемнику, жадно, сосредоточенно слушал. Поблескивали в полутьме его живые, зоркие глаза: казалось, он окидывает мысленным взглядом всю свою родную землю, все страны света...

Он не был пассивным радиослушателем — каждое сообщение и даже лаконичная информация вызывали у него то радостную улыбку, то ироническую усмешку, то шутливую реплику, то острое, неожиданное суждение. Так часами он слушал мир. Слушал — о жизни стран и народов. И это взволнованное восприятие жизни в большом и в малом, стремление уяснить для себя ее внутренние связи и закономерности характерны для Всеволода Вишневского, неотделимы от его человеческого облика — коммуниста, писателя-бойца, замечательного трибуна, мыслителя, страстного патриота, неотделимы от позиции вдохновенного партийного художника. Она, эта позиция, нашла свое выражение в его произведениях, отмеченных глубиной мысли, масштабностью, яркостью образов.

Всеволод Вишневский и Ефим Дзиган. 30-е годы.

Будь то пьеса или рассказ, сценарий художественного фильма или текст фильма хроникального — в них всегда отражались события времени, эпохи, судьбы народов, взятые в историческом, политическом и перспективном развитии. Явления жизни неизменно развертывались на широком социальном фоне. Для такого метода работы требовались всесторонние знания, и в своих произведениях Вс. Вишневский обнаруживает подлинную энциклопедичность. Даже в письмах к друзьям и товарищам Вс. Вишневский остается верен своему методу — быть во всеоружии знания предмета. В письме к С. М. Эйзенштейну в дни, когда режиссер работал над «Александром Невским», Всеволод Витальевич пишет о Ледовом побоище так, что, кажется, эти страницы принадлежат историку — исследователю Древней Руси. В статье, опубликованной в газете «Кино» в 1937 году, полемизируя по вопросам камерной и монументальной кинематографии, Вс. Вишневский начинает с тщательнейшего исследования происхождения, истории и современного значения этих терминов.

Большой интерес представляют письма Вишневского в период работы над документальным фильмом «Испания» выдающегося режиссера-документалиста Эсфири Шуб о национально-революционной войне испанского народа. Создавая сценарный план и дикторский текст к фильму, Всеволод Витальевич, как и всегда, исходил из широких идейно-художественных, политических обобщений.

Стремление к показу в искусстве сложнейших жизненных явлений, сочетания частного с общим определяло его требования к кинематографу и театру. Чем больше думаю, тем больше постигаю великую, неисчерпаемую тему народа, говорил Вс. Вишневский. И в первых же своих пьесах молодой драматург, ставший одним из основоположников советской героической драмы, выступает за драматургический конфликт нового типа, подсказанный не столкновением индивидуальных характеров, а чувствами, волей и действиями масс. Так же как С. Эйзенштейн и А. Довженко в кино, Всеволод Вишневский стал подлинным новатором в театральном искусстве.

Новое всегда дается с боем. Вот так с боями, под огнем некоторых ретивых критиков, обвинявших его в плакатности, схематизме и прочих грехах, утверждался Вишневский в литературе, начиная со своей знаменитой «Первой Конной». Эта пьеса Вс. Вишневского сразу же обратила на себя внимание. Она была необычна по своей форме и содержанию. В пьесе отсутствовал сквозной единый сюжет (пройдут годы, и такое построение драматургического произведения «откроют» вновь). Многочисленные эпизоды помогали воссоздать широкую историческую панораму народной жизни. Вишневский ввел в «Первую Конную» новое в драматургии действующее лицо — Ведущего, как бы отдав ему свои мысли, чувства, вложив в него свое сердце. И все произведение приобрело черты темпераментной художественной публицистики, большую политическую насыщенность. А потом была «Оптимистическая трагедия», вдохновенное творение замечательного советского драматурга.

И все же «сценическая коробка» оказалась тесной для Вишневского. Поиск новых форм и решений я театре не мог полностью удовлетворить писателя, стремившегося к масштабным. эпического размаха произведениям. Я почувствовал это в первый же день нашего знакомства, когда, увлеченный только что опубликованной «Оптимистической трагедией», пришел к Вишневскому и предложил экранизировать его пьесу. Он помолчал, потом спросил:

— Что привлекает вас как режиссера кино в этой пьесе?

Я ответил. Снова молчание. И после долгой паузы новый вопрос:

— А что, на ваш взгляд, надо сделать для кинематографической разработки пьесы?

Я отвечал как можно подробнее, стараясь увлечь собеседника богатейшими творческими возможностями киноискусства. И опять молчание. Оно длилось долго. Я мысленно приготовился выслушать решительный отказ. Наконец Всеволод Витальевич сказал:

— Делать сценарий по пьесе не буду... Я напишу новую, самостоятельную вещь для кинематографа.

Позднее Вс. Вишневский писал, объясняя причины такого своего решения: «Обдумывая предложение, я выдвинул новый вариант. Кино — искусство нового типа. Его возможности. его выразительные средства грандиозны».

Так рождался сценарий «Мы из Кронштадта», а вместе с ним — и наша тесная творческая и личная дружба. Я знал Вс. Вишневского около двадцати лет, видел его в работе, на отдыхе, на трибуне. Возможность для показа драматизма больших событий, эпической борьбы народа дал Вишневскому кинематограф. Вот почему он так кровно любил его, так вдохновенно работал в кинодраматургии. В период работы над сценарием «Мы из Кронштадта» Вс. Вишневский, хотя и глубоко знал историю, жизнь и быт моряков Балтфлота, где он работал ряд лет, начал заново изучать материал. Мы просмотрели комплекты газет того времени, встречались с участниками событий, исходили места исторических битв.

Впоследствии, уже после выхода фильма на экраны мира, утверждая вновь и вновь свои творческие убеждения, Вишневский писал мне: «Ни на секунду не забывай об общечеловеческом. Оно в „Кронштадте“ было понято и в Москве, и в Мадриде, и в Нью-Йорке, и в Шанхае... Почему? Потому что были эпические страсти, события, борьба народа (его сынов), простых людей за свою честь, свободу, идею... Это, — в эпоху войн и революций, — и есть общечеловеческая тема». Эта тема и стала жизненным кредо писателя.

Страстная вера Всеволода Вишневского в человечество, в идеи партии, которыми он жил, его пламенные выступления буквально завораживали людей. Когда этот крепкий, коренастый человек в морском кителе появлялся на трибуне, можно было сказать заранее — равнодушных не будет!

...Блокадный Ленинград. В сырой холодный вечер Вишневский выступал перед судостроителями. Верфь находилась у самого переднего края. Трибуна для оратора была освещена и, видимо, служила хорошей мишенью противнику. Фашисты начали артобстрел. Но Вишневский не прервал свою речь. Он стал говорить с еще большим запалом. И рабочие продолжали стоять, увлеченные его порывом. Яростными словами писателя-бойца... ‹…›

Во время просмотра только что законченного фильма «Мы из Кронштадта» мне трудно было поверить, что рядом со мной сидит автор сценария — настолько свежо и непосредственно Вишневский воспринимал все происходящее на экране.

Как всякий большой художник, Всеволод Витальевич был творчески щедр. Внимательно выслушивая все соображения и советы, он сочинял массу новых вариантов, импровизируя тут же, на ходу. Реплики, диалоги, а порой и новые сцены возникали у него даже во время публичных выступлений. На каждой читке сценария «Мы из Кронштадта» я с удивлением вдруг слышал совершенно новый текст, который рождался у него неожиданно, но всегда вдохновенно.

Именно во время чтения в многочисленной аудитории Союза писателей у Вишневского выкристаллизовался замечательный эпизод с «пскапским» пленным солдатом. Такое мгновенное творческое озарение возникало у драматурга не только в силу особенностей его таланта, но и благодаря глубочайшему проникновению в идею, тему, материал.

«Я думал стать офицером разведки, а стал писателем-драматургом», — говорил Вс. Вишневский, но он и был разведчиком. Разведчиком нового в искусстве.

Дзиган Е. К штыку приравнявший перо // Литературная газета. 1970. 16 декабря.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera