Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
«В огне брода нет»
О сюжете и сценарии фильма

Где-то в степи, на глухом, заброшенном полустанке останавливается поезд. Из вагонов выпрыгивают красноармейцы. Хромые, забинтованные, на костылях, торопливо расстегивая на ходу штаны, они устремляются в придорожные заросли. За одним из них бросается в погоню молоденькая, невзрачная санитарка: «Веревкин, вернись! У тебя шов разойдется!» Но уж, видно, не до шва бойцу Веревкину, и он из последних сил ковыляет в спасительные заросли кустарника, чтобы хоть не совсем на глазах у молоденькой медсестры справить естественную надобность…

С этой предельно прозаичной ноты начинают Евгений Габрилович и Глеб Панфилов свой рассказ о гражданской войне. Был, наверное, жестокий и кровавый бой с белыми. Много убитых и раненых. Но сам бой нам не показан. Вместо картины сражения дан лишь финал этого события — тихая и «непатетичная» сцена отъезда раненых: «Подводы отъехали далеко. Виден был только хвост колонны. Кругом валялись солома, обрывки бинтов, клочки ваты. Ветерок гонял все это с места на место».

И как завершение этого тихого, подчеркнуто прозаичного начала авторами взят еще более тихий, «неэстетичный» аккорд — с полной мерой подробностей нам показывают, как стирается белье раненых красноармейцев: «Трещали дрова. Огонь разгорался, лизал у котла черное днище, крутые бока. Варево закипало. Кровавые бинты, постельное белье, портки, онучи, соленые рубахи, мыло вздымались, пучились, бродили.

— Ну и суп! — воротя нос, воскликнул возница.

В глубинах рождался пар, котел содрогался, гудел. На поверхность вынырнул сапог с разрезанным голенищем. Истопник поддел его, выбросил наружу. Сапог шлепнулся оземь, задымил…»

С исторической эпохи сдернут романтический флер. Взят ее вроде бы самый негероичный и немасштабный — чисто бытовой срез. Но беспощадно трезво запечатленный быт гражданской войны, жестокая правда в изображении бытовых реалий нужны авторам не сами по себе. Это лишь их отправная точка, та исходная позиция, с которой они начинают свое исследование эпохи.

Вроде бы случайно схваченные чисто житейские подробности не только погружают нас в неповторимую атмосферу давно ушедшего времени, но и совершенно неожиданно высекают искру конфликта, обнаруживают под покровами быта сгусток кричащих противоречий.

…Кулаки подожгли хлеб. Красноармеец-продотрядник пытался потушить огонь, спасти хлеб. Кулаки убили его вилами. Убитого привозят в продотряд.

— Хороший был человек, — говорит кто-то из бойцов. — Не то чтобы умный, но хороший.

— А я не любил его, — яростно и зло признается другой. — Дрянь был человек!

Спор об убитом становится все более ожесточенным и переходит чуть ли не в драку. И все тут было бы ясно и понятно, намекни нам авторы, что красноармеец, обозвавший погибшего за революцию товарища «дрянью», и не красноармеец вовсе, а какая-то скрытая контра. Но Панфилов и Габрилович не делают этого. Более того, мы узнаем от них, что и этому озлобленному красноармейцу в свое время тоже привелось изведать лютую жестокость кулацкой мести — кулаки отпилили ему кисть руки. И вот беспощадный итог сцены, с которым сталкивают нас авторы: двое людей стали на сторону революции, у обоих схожая судьба — один изувечен, другой убит кулаками. И в то же время эти двое отделены такой стеной ненависти и непонимания, что даже смерть одного из них не может заставить другого скрыть свою неприязнь. Почему? Откуда это?

Панфилов и Габрилович не торопятся с ответом. Они сами ищут его, пристально вглядываясь в изображаемые события, в характеры своих главных и неглавных героев, в их столкновения между собой.

В фильме в числе прочих реалий эпохи гражданской войны показан продотряд. Из учебников истории мы знаем, какие обстоятельства вызвали к жизни эти отряды. Но за этим хорошо известным историческим фактом, который теперь кажется ясным и естественным, Панфилов и Габрилович открывают сложную реальность, полную таких трагических противоречий, о коих не может поведать даже самый полный учебник истории.

«Откуда-то издали донесся непонятный звук — не то вой, не то плач… Звук нарастал, он приближался. Таня присмотрелась и увидела в степи, у самого горизонта, обоз. Телеги и сани ползли, покачиваясь, к станции. Они ныряли по колдобинам, по талым колеям. Цепочка людей, вооруженных винтовками, окружала их со всех сторон. За обозом, стеная и плача, бежали бабы. Некоторые несли и тащили за собой детей. Стороной, по целому снегу, шли разношерстной гурьбой мужики. Они продвигались покорно, и это было особенно жутко рядом с воем и плачем женщин.

Обоз остановился у состава из трех товарных вагончиков. Бабы сбились в кучу и заголосили. Мужики столпились поодаль и молчали…

— Последнее отымают! — завопила какая-то баба и подняла над собой голого младенца. — Стреляй, ирод!..

Красноармеец опустил винтовку.

— Так не себе берем, дура! — взмолился он. — Рабочие мрут. Фронт голодает!

— А мы не мрем?!

Унять баб было невозможно. Одна из них рванулась к красноармейцу и сшибла его. Тот вскочил и хватил бабу так, что она укатилась под телегу. Но тотчас поднялась, сплюнула кровавым плевком и рванулась снова. Красноармеец ударил сильней. Баба грохнулась, силилась встать и никак не могла. Красноармеец подбежал к ней, сгреб и поставил на ноги. Увидев его перед собой, баба вцепилась ему в шинель и исступленно завопила:

— Бей! Бей! На, бей, гад! — хлестнула она красноармейца по лицу.

Тот вздрогнул, выпрямился и огляделся, ища сочувствия. Толпа безмолвствовала, плакали дети. Красноармеец крикнул толпе:

— Гад?! — Он сунул бабе винтовку и сказал: — Стреляй! — И отошел к вагону.

Баба вскинула ружье…»

Примечательная деталь: на продотряд нападают не кулаки и бандиты. Нападают отчаявшиеся бабы. Как и в предыдущем эпизоде, столкновение опять происходит между своими.

Этот столь неожиданный, вроде бы случайно выбранный сюжетный поворот, совсем, однако, не случаен и характерен для всего фильма в целом. Ибо главную пружину сюжетного конфликта в этом фильме составляет не столкновение между белыми и красными. Фильм движет бескомпромиссный, отчаянный спор между теми, кто стоит на стороне революции, — таков необычный, парадоксальный угол зрения, под которым увиден здесь хрестоматийный материал истории.

«Мы сразу сошлись с Панфиловым на том, — рассказывал Евгений Габрилович, — что надо предпринять попытку показать эпоху гражданской войны не в ее конных рейдах, а в ее размышлениях».

Тут, наверное, нужно заметить, что революция и гражданская война представали на нашем экране не только в «конных рейдах». В фильмах на историко-революционную тему (а над ней работали практически все лучшие мастера нашего кино, начиная с Эйзенштейна) грозовые годы революции изображались в самых разных поворотах. Казалось бы, тема исхожена вдоль и поперек и сказать что-то новое тут уже просто невозможно. Но Панфилов и Габрилович такую возможность все же нашли. Принципиальная новизна их фильма заключается в более углубленном рассмотрении сложности изображаемой эпохи. Сложность здесь обусловлена самой исторической ситуацией, но еще и умножена тем, как ситуация эта отразилась в сознании людей. Вот этот малоизученный пласт материала и исследуется в фильме.

Гражданская война расколола страну. Она идет не только на фронте — везде. В городе, в деревне, в сознании каждого человека. Отсюда исключительная сложность и напряженность в отношениях даже между теми, кто находится не по разные, а по одну сторону баррикад.

Вот перед нами возникает на экране еще одна пара непримиримых антагонистов — комендант санпоезда Фокич и комиссар Евстрюков. Оба они — большевики. Оба попали в санпоезд с фронта. Фокич потерял ногу, подрывая белогвардейский бронепоезд. Евстрюков списан из действующей армии после тяжелого ранения, полученного в бою. Оба делают теперь одно дело — отвечают за перевозку раненых. Оба, на особый мужской лад, в общем-то любят друг друга. И в то же время, люди единой веры, они расходятся по многим вопросам и с первых же эпизодов фильма между ними разгорается яростный спор.

— Царя убили! Кто бы мог подумать: самого царя!.. От мир перевернулся! Ловко! — ликует Фокич. И тут же ожесточается: — А по мне, затолкать бы их всех в одну яму. Генералов, банкиров, шлюх, спекулянтов! Перемешать и пулеметом их, пулеметом! Чтобы очистить народ. Как из бани!

— Уж очень ты кровищу любишь, — замечает ему комиссар Евстрюков.

— А без крови как? Без нее революции нет.

— Нет-то нет, а хорошо бы поменьше.

— Ну, этак черт-те куды можно зайти, — взвивается Фокич. — Сперва крови много, потом жертв, а посля как бы кого не обидеть… Этак, глядишь, и всю революцию просадим. Люблю я тебя, Игнатьич. Хороший ты человек! Но какой с тебя комиссар?.. Сыроват. Крепости в тебе, брат, нету… Ничего, отожмем. Вырастишь!

Но и понятие о «крепости» у Евстрюкова тоже свое. Он рассказывает Фокичу, что еще до фронта работал председателем ЧК в Самаре.

— И знаешь, как меня уважали? Умником звали. Советовались. И по хозяйству, и по военной части, и по финансам, и даже по фуражу. Актеры ходили, тоже советоваться… Поначалу-то мне, дураку, лестно было. А после смекнул, что ходят-то советоваться не ко мне, а к маузеру моему. Боялись люди! И тут, брат, я понял, что приучать людей к страху — вред. А то потом пойди и разберись, где страх, а где правда…

«Настроения» комиссара уязвляют Фокича до глубины души, и он в яростном исступлении бросает Евстрюкову:

— Не то говоришь! Верь коммунисту — не то! Пропадешь с такими мыслями! Диктатура, она — диктатура… Прокис ты здесь. Вчистую прокис!

Сценой ночного разговора спор Евстрюкова и Фокича не заканчивается. От эпизода к эпизоду он разгорается с еще большей силой, принимая все более яростный и глобальный характер. Выслушав доверительное признание Тани Теткиной о том, что она влюбилась, комиссар говорит: «Хорошее дело — любовь». Фокич взвивается: «Какая любовь? На что нацеливаешь, комиссар?! Марксизьм, марксизьм, и еще раз марксизьм нужно ей учить, а не любовь».

Разговаривая с бойцами о будущей жизни, Евстрюков трезво отмечает, что, дескать, при социализме люди, конечно же, будут жить лучше, но вот что каждый при сем будет обязательно счастлив, этого обещать нельзя. И снова «крамольные» речи комиссара приводят Фокича в совершенно дикую ярость: «И чего мелешь? Счастья нельзя обещать?! Слыхали! Молотишь невесть чего. Не по Энгельсу энто…» ‹…›

Спор Фокича с комиссаром Евстрюковым — не просто спор двух разных характеров. Мастерски выписанный дуэт этих героев обнаруживает сложность происходивших процессов, отчаянное противоборство противоположных тенденций. Перед нами живые, неповторимые характеры. И в то же время, это характеры-обобщения, характеры-тенденции. Их противоборство не только объясняет сложность того конкретного исторического отрезка времени, в котором они действуют, но и, словно тетива туго натянутого лука, отсылает нашу мысль ко многим последующим событиям в истории Советского государства.

Фомин В. Пересечение параллельных-2 // Глеб Панфилов: «Не люблю насупленных картин…».

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera