Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
Габрилович стихов не писал…
Сергей Юткевич о кинодраматурге

В двадцатые годы считалось естественным принадлежать к какой-нибудь группе, «школе» или просто «клану». Мы с Эйзенштейном числились по ГВЫРМу, то есть по Государственным Высшим Режиссерским Мастерским, значит, были «мейерхольдовцами». Вокруг нас кишели «таировцы», «фердинандовцы», пролеткультовцы, «фореггеровцы»; новое кино только начиналось, но уже вскоре появились «кулешовцы». В Петрограде хлопотали «радловцы», «фэксовцы» и загадочные «обэреуты». В литературе было еще пестрее, чем на зрелищном фронте, старые школы умирали, на их месте возникали новые, вместо символистов, акмеистов, кубофутуристов рождались имажинисты, «серапионы», «лефовцы», центрофугисты и чуть позднее «налитпостовцы» и конструктивисты.

Евгений Габрилович тоже сначала принадлежал к «школе» из четырех человек — они назывались «экспрессионисты». Вождем считал себя Ипполит Соколов, впоследствии превратившийся в кинокритика. Тогда Соколов носил круглосуточно черные перчатки, боясь какой-то заразы, и писал нечто странное, что он сам считал стихами.

Там же начинали и Сергей Спасский и Борис Лапин (тогда тоже поэт). Габрилович стихов не писал, а публиковал «опыты экспрессионистической прозы». Но, кроме того, он замечательно играл на рояле, у него был такой импровизационный дар, что он быстро стал ведущим пианистом оркестра, который был модной новинкой и назывался «Джаз».

В этом неожиданном качестве Габрилович попал к Мейерхольду. Об этом периоде он сам написал в одном из своих первых рассказов. Так и тянет меня выписать целую страницу из новеллы «Мюрат» (помеченной 1929 годом), но я ограничусь лишь сокращенной цитатой:

«Летом 1926 года я ездил из города в город с театром Мейерхольда… Я играл на рояле в джазбанде в пьесе „Д. Е.“. По мысли Всеволода Эмильевича, мы обязаны были греметь в первом акте, изображавшем палубу парохода. Актеры ругали нас. Они играли американских миллиардеров. Жара стояла нестерпимая. Но актеры надевали толщинки и шубы: каждый из актеров мечтал, что публика рассмеется или прослезится при виде его. Однако мучения актеров пропадали даром: мы — джаз-банда — не давали публике ни смеяться, ни плакать. Мы били в барабаны, прыгали и пели…

Газеты ругали джазбанд… Рецензенты писали: „Уберите их или усадите за сцену“.

Огорченные, мы шли к Мейерхольду. Великий Всеволод сидел в кабинете. Лаборанты окружали его. Они подсовывали ему бланки с выговорами и приказами. Мы прислонялись к притолоке. Всеволод поднимал наконец глаза. Он видел нас, прижатых к стене, он видел в руках у нас газеты, где шельмовалось бедствие, имя которому всем известно.

Он ударял кулаком по столу.

— Греметь! — приказывал он.

Мы выходили из кабинета просветленные. Вечером мы гремели…»

Так иронически заканчивается этот прелестный и правдивый рассказ. Он мог бы иметь и продолжение, потому что Габрилович не только гремел на рояле, он учился искусству на репетициях Мастера и яростно защищал его позиции на страницах маленького полемического журнала — «Афиша ТИМ», который выпускался Театром имени Мейерхольда. Там он впервые оттачивал свое журналистское ремесло, полемизируя с теориями Таирова, которые публиковались на страницах другого такого же маленького журнала «Семь дней МКТ», который издавал Московский Камерный театр.

Затем наступило то, что описал опять-таки сам Габрилович в книжке 1933 года «Прощание», описал искреннее и безжалостно:

«Потом революция взялась за меня. Она принялась скоблить с меня вздохи и слюни — волос за волосом, — и семь лет я орал от боли, которую нельзя передать.

И вот я вылечился. Я стал понятливее и умней. Я видел новый мир, который строили без сапог, и видел людей, которые стреляли в него из обрезов и пушек. ‹…›»

Годы первых пятилеток Габрилович колесил по стране. ‹…› Выходили тонкие книжки, мне запомнилось хорошее название одной из них: «Ошибки, дожди и свадьбы».

Прозаик искал и находил свой голос, но потом вдруг замолчал. А то, что он написал в середине тридцатых годов, было киносценарием, названным «Последняя ночь» и поставленным Юлием Райзманом. Это произведение сразу вошло в классику советского киноискусства.

Начался новый Евгений Габрилович — кинодраматург, и мне уже не надо перечислять те фильмы, которые на памяти у следующих поколений. А может быть, надо, ибо слишком коротка память у кинематографии, а то, что сделано в ней авторами сценариев, до сих пор оценивается по какому-то другому, заниженному, по сравнению с литературой, счету. ‹…›

Может быть, вы осведомлены больше меня, но я не сумею назвать такого советского прозаика, который так вдохновенно воссоздал образ В. И. Ленина и сумел без единой цитаты передать ход ленинской мысли в течение монолога, длящегося без перерыва полтора часа, как это с поразительной отвагой и тактом сделал Евгений Габрилович. Тираж фильма «Ленин в Польше» исчисляется миллионами наших и зарубежных читателей — да, да, я не обмолвился — мне так и хотелось назвать зрителей этого произведения Габриловича.

Еще живуча имеющая, к сожалению, глубокие корни плохая традиция считать профессию киносценариста полупочтенной, по сравнению с званием «литератор» или «драматург». ‹…›

Вот так из года в год и продолжаем мы говорить с уважением только о кинематографе Сергея Эйзенштейна, Александра Довженко, Всеволода Пудовкина; а следовало бы узаконить раз и навсегда понятие: кинематограф Евгения Габриловича.

И, кстати, подумать о том, что его сценарии могут не только отлично читаться в полном собрании сочинений, но и должны возвращаться на экран в новой трактовке следующих поколений режиссеров. Тогда мы заново встретимся с «Машенькой», «Мечтой», «Коммунистом», «Последней осенью».

Пора наконец осознать, что перед нами большой и оригинальный писатель, со своим миром, кругом идей, стилем, писатель глубоко современный, новатор, чье влияние сказалось на стилистике всех режиссеров, работавших с ним.

Не только фильмы Ромма, Райзмана или автора этих строк были бы другими (не говорю хуже или лучше, а именно другими), но и успех таких более молодых режиссеров, как Авербах или Панфилов, неразрывно связан с прозой Габриловича.

Тут же осмелюсь заметить, что хороший фильм «Объяснение в любви» все-таки не достигает уровня новеллы «Филиппок», лежащей в его основе, два первых фильма Панфилова, в которых он работал с Габриловичем, выгодно отличаются от третьего, ну, а напечатанная в первом номере нашего журнала новелла Евгения Иосифовича «Любовь» вообще принадлежит к шедеврам столь редкого у нас жанра «короткой» прозы. ‹…›

Юткевич С. Завидую сам себе… К 80-летию Е. И. Габриловича // Искусство кино. 1979. № 10

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera