‹…› в самой психофизике балабановского кино ‹…› заложен «стреляющий» фермент» — все равно какой вид он принимает: травмирующего натурализма или аффективной жестокости, — так или иначе воздействующий на физиологические центры нашего сознания. Это «кино по Балабанову». Посредством шока (привет Антонену Арто!) оно апеллирует к архетипическим слоям внутри нас во имя обретения зрителем сверхреальности. Поэтому соответствующую реплику (По-английски «стрелять» и «снимать» — одно слово: «shoot» — прим. Чапаев), лукаво вложенную автором «Войны» в уста своему герою, принимаешь не иначе как полемически заостренный принцип балабановской arc poetica. Да и сам мотив «кино в кино», встроенный в повествование, с наглядностью рифмует эти действия: у англичанина Джона, отправившегося в воюющую Чечню выкупать у бандитов датчанку-невесту, в руках то снайперский винторез и гранатомет, то видеокамера, а в кульминационной фазе отчаянной операции-и то, и другое одновременно. У пленки, которую сотнями метров маниакально накручивает в течение всей одиссеи этот доброволец-документатор, убойная сила, надо понимать, не меньше, чем у оружия. Таков современный мир, приравнявший информацию к штыку.
«Войну» я смотрел дважды ‹…›. Но все-таки я предупреждал удары, адресованные балабановскими «аттракционами» моей психике, и, признаюсь, немного скучал первые полчаса, на затянувшейся экспозиции войны и конкретной ситуации, в которой оказались ее протагонисты. А по-настоящему включился только тогда, когда в движение пришел главный сюжетный маховик и все пружины натянулись. Не драматургия войны как таковой, с ее открытым противостоянием, с правдами двух воюющих до остервенения сторон (ведь и в откровениях главаря бандитов, при всей их оголтелой религиозно-национальной нетерпимости — «вы — белые, должны жить на Севере, и море у вас Белое, а мы — черные, и море у нас тоже Черное», — какой-никакой резон тоже есть: ну, хотя бы когда он говорит о памяти рода и смертельной борьбе за завещанную ему предками землю), а драматургия… вот именно: чего?.. Да, в сущности, тоже «войны», только иной-без фронтовой полосы, и распространившейся гораздо шире, чем война внешняя. Ведется она не там, в Чечне, за тысячи миль от туманного Альбиона, от официальной Москвы и идиллически провинциального сибирского города (впрочем, тоже вопрос: почему родиной главного героя фильма, от лица которого ведется повествование, выбран именно Тобольск, чье название, хочешь не хочешь, царапает нашу историческую память?). Эта война — повсюду. И в Лондоне, и в сибирском далеке тоже. Тобольские ребята поминают у костра погибших сверстников, но погибших, поясняет герой, не на чужой войне, а дома — по пьянке, в бандитских разборках. Те же бессмыслица и нетерпимость. Ими пропитан воздух — и здесь, и в Москве, и в британской столице… Нам предъявлен мир, «из которого ушла любовь», как констатирует отец героя на больничной койке. Проходной, вроде бы, персонаж. Тем не менее полномочный резонер-выразитель, если хотите, мировой тоски, посеянной всечеловеческим ожесточением и равнодушием. И облаченный в спецназовскую форму мирный англичанин, решительно вышагивающий по московской улице, — тоже, если хотите, по-плакатному выразительный образ «невидимой войны», которая под крышей если не каждого дома, то каждого госучреждения, это точно — нам это, во всяком случае, в фильме показали. Показали, как грозно вытягивается в Москве под президентским портретом высокопоставленный минобороновец, решительно отказывая в помощи настырному иностранцу, и как у здания другого силового ведомства постовой милиционер гонит прочь отчаявшегося англичанина. То же самое за оградой посольского особняка. И в чопорно-цивилизованном Лондоне…
Это ли не война?.. Только надо бы поточнее определить, кого с кем (или с чем). Идеалистов с прагматиками? Чиновничье-государственного эгоизма (и оголтелого рационализма) с неистребленной человечностью? Война правителей с людьми?.. Тут еще нужно подумать. Но факт: как только война в фильме выходит за пределы Чечни, как только мы видим и осознаем, что она разлита в воздухе далеко от гор и поселений, где она физически идет, так сразу начинает работать настоящая драматургия (не та, что на поверхности, в интриге), которая, смотришь ты фильм во второй раз или в десятый, не развалится, не потеряет своего эмоционального заряда. Настоящая драматургия начинается в ту минуту, когда в реальность, организованную по законам войны, вступает человек, приписанный «миру», с принципиально другими представлениями и реакциями.
Здесь, кстати, и объяснение названию фильма, короткому, как выстрел, и столь всеохватывающему, почти эпическому: «Война». Если бы все сводилось лишь к одной, сколь угодно трудной и эмоционально захватывающей зрителя военно-приключенческой операции, картина не могла бы претендовать на такую масштабно-обобщающую формулу. Но нет же, не сводится. При всей своей очевидной жанровости фильм Балабанова в самом деле набирает эпико-трагедийный масштаб. То-то сюда заглянул на минутку Шекспир.
Жаль, я на обоих просмотрах не успевал запомнить, какое место из шекспировского «Гамлета» начинает читать рыжий комедиант Джон, неожиданно вытянувшись, обретя театрально-романтическую осанку там, в яме, куда поместили всех кавказских пленников. А ведь это, догадываюсь, один из ключей к картине — к ее истинным смыслам и к подлинному жанру, скрытому до поры до времени за простодушным «экшн», озвученным популярными рок-группами. Притом Гамлет тут, конечно, не этот рыжий Джон, хотя он и ведет себя (уже там, в Лондоне, когда собирает деньги), как обезумевший датский принц, наполовину разрешивший классический вопрос «быть или не быть», чтобы остаться человеком в «вывихнутом» веке. Джон со своим яростным гамлетовским порывом и достоевскими сомнениями (обмолвка о Достоевском в диалоге тоже к месту) — только подсказка и отражение подлинного Гамлета, который рядом и, казалось бы, ну никак не подходит на эту роль. Тем не менее… Это он, русский мальчик, принимает на себя «чужую войну» и — соответственно — трагическую вину, как подобает настоящему трагедийному герою. «Моя звезда звучит в ночи, /Ее огонь во мне пылает, /Но свет ее не озаряет…», — поется в бутусовской песне, которая звучит на финальных титрах прощальным монологом.
У кого-то я прочитал… как же! вспомнил, у кого: у Михалкова (в пресс-релизе к фильму): дескать, наконец-то, после долгого отсутствия в нашем кино появился герой!
Да, герой. Только не такой, кому бронзовые памятники льют, а такой, с которым живут в сердце, как с незаживающей раной, с невынутой пулей. Кому назначено быть в веках то судимым, то… пусть не оправданным, но понимаемым, как всякому трагедийному герою. Трагическая вина Ивана Ермакова (подчеркиваю, трагическая, а не юридическая, хоть он и ждет суда!) не в том ведь, что он, стреляя, не отличил бандита от мирного чеченца, а тем более — от чеченки (кстати, по мизансцене, он и не знал, в кого стреляет на дороге, стрелял в безликую машину — в Войну, которая, промедли он, убила бы его, это уж точно), а в том, что он вообще стрелял. Что уже переставший быть солдатом, посланный жить по законам мира, принял вызов и ступил на тропу войны. Но и не ступить не мог. И не мог не стрелять, уж коли ступил. «Да, я убил, — кричит он Джону, в ответ на его гамлетовские (или достоевские, как вам больше нравится) сомнения, — а должен был ты! Это твоя война, Джон, — моя война кончилась».
Вот и выходит, что герой, с мифологически собирательным именем и фамилией под стать, — необъявленная вариация шекспировского персонажа, которого не впервые, к слову сказать, воспроизводят русская история и русское сознание.
Нет, он не «русский Рембо», каким поспешили окрестить героя балабановской «Войны» в первых, не помню, то ли устных, то ли печатных, критико-журналистских откликах ‹…›. Уж, скорее, я окрестил бы Ивана Ермакова, в традициях старой русской литературы, «Гамлетом Тобольского уезда». Он решается «быть», при этом понимает, через что должен переступить во имя благородной цели.
Старая английская пьеса, переведенная на язык нынешней русско-чеченской войны, да и всех прочих войн «вывихнутого» века.
Трошин А. По-английски «стрелять» и «снимать» — одно слово: «shoot» // «Киноведческие записки». 2002. № 57.