Во время съемок «Войны» на площадку в Кабардино-Балкарии, Осетии и Чечне приезжали зеваки — люди были убеждены, что Балабанов делает «Брата 3». Сергея Бодрова в гриме «кавказского пленника» — капитана Медведева никто не узнавал. «Не сериал же бесконечный снимать. У Бодрова здесь другая роль», — со смехом говорит Сергей Сельянов в фильме Петра Шепотинника «Балабанов на войне». ‹…›
«Во-первых, [Вторая чеченская] война тогда шла, — вспоминал Балабанов в 2009-м. — Во-вторых, я познакомился с ребятами, которые в ямах сидели. Они мне очень много рассказали про это все, про чеченцев, про зинданы. Достаточно страшные истории, про то, как пальцы отрубают. Одного парня просто из Москвы украли — в фуре со стекловатой вывезли в Чечню на Новый год. Папа у него богатый просто очень был. Я встречался в Москве с теми, кто выжил. Очень многие не вернулись просто. И я решил сделать кино».
Солдат-срочник
Иван вместе с товарищем попадает в плен к чеченцам. Полевой командир Аслан Гугаев ценит его за умение пользоваться компьютером и ведет с ним задушевные разговоры. Вскоре в деревню доставляют еще двух заложников — пару английских актеров, которых ради выкупа похитили во время гастролей в Грузии. Еще через несколько дней всех четверых перевозят в другую деревню, где в зиндане сидит полупарализованный капитан Медведев. Аслан отправляет англичанина на волю, чтобы он собрал деньги на выкуп невесты, Ивана выпускают вместе с ним; через несколько месяцев оба вернутся в Чечню — спасать заложников. На открывающих титрах звучит чеченская песня про величие Аллаха («попса своего века»), на финальных — «Моя звезда» Бутусова.
В сценарии главного героя зовут Иван Задоломов, в фильме ненужная ирония отброшена — он стал Ермаковым. Сыграл его девятнадцатилетний Алексей Чадов — парень из Солнцева, который решил выбираться с окраины и поступил в театральное училище. В 2009-м Балабанов не вспомнил, как он нашел Чадова, — или не захотел вспомнить: в позднейших интервью он говорил, что актер «сдулся». «Ингеборгу я взял, потому что она английский знала — чтобы англичанку сыграть, — вспоминал режиссер. — Дело достаточно дорогое было, все-таки это экспедиция длинная. С вертолетами, с истребителями. За это деньги платить надо, истребители же не просто так летали. Англичанина я только одного мог себе позволить». На съемках Балабанов дразнил рыжего британского актера Иэна Келли «капиталистом» и не рассказал ему, что группа едет в зону контртеррористической операции, — выяснилось это уже в Ханкале. В нулевых Келли написал несколько популярных исторических книг и в 2010-м сыграл отца Гермионы Грейнджер, и позднее с гордостью вспоминал, что побывал на фронте. На съемках он все время читал «Войну и мир».
«„Война“ — очень хороший фильм, жесткий, — вспоминает Сергей Астахов. — Работать тяжело было с точки зрения психологической. Мы до этого посмотрели кассеты, где по-настоящему убивают людей, записанные боевиками. Это зрелище произвело очень сильное впечатление, я даже не ожидал от себя. Наверное, дня три ходил, как стукнутый обухом по голове. Я любил тельняшки носить, и там одного десантника в тельняшке убивали. Так вот, пока мы жили в горах, я почему-то тельняшки не надевал. Но в остальном были нормальные киношные трудности. Например, в сценарии было написано всего две строчки: „Плот стремглав несся по реке. Они садили из всех видов оружия по едущему параллельно автобусу с боевиками“. Всего две строчки, а мы снимали дней пятнадцать, причем с риском для жизни — река меняла русло каждый день. Надо было, чтобы плот прошел, на нем сидели бы люди, и главное — мы не должны были плот этот упустить, потому что там дальше страшные пороги. Рассчитывать, что мы его [потом] поймаем, было нельзя. Мы пускали плот на стальном тросе, достаточно сильном, он был под водой. И когда трос натягивался, плот начинал погружаться в реку, и людей просто смывало. Балабанов хотел, чтобы на плоту были все актеры, — это не особо было нужно, потому что план был очень общий. Чадов, хоть он спортсмен, один раз посидел и сказал: „Леша, я не могу“. А Балабанов хотел, чтобы и Ингеборга села, и Сережа Бодров. Тогда я не выдержал и сказал ему: „Леша, ты хочешь, чтобы была еще одна „Река“?“ Помню, когда я это произнес, он замолчал, сник и сказал: „Пусть сидят каскадеры“. А с актерами мы потом выбрали место поспокойнее. Плот шел вдоль берега, трос был привязан к трактору, и в самый последний момент, когда плот приближался, трактор вытаскивал его на берег — таким образом мы сняли актерские планы. Это было достаточно сложно. Конечно, мы максимально старались защитить людей. Там, где они переходят реку, они привязаны. МЧС нам очень хорошо помогало. Вообще снимать в горах тяжеловато». ‹…›
«Я думал, что на войне две правды — одной стороны и другой, а получилось не так, получилось, что их гораздо больше, — говорит Балабанов в фильме Шепотинника. — И те, кто рядом с войной, один и тот же факт излагают совершенно по-разному. Меня там загрузили информацией, и я решил, что все правильно сделал: вот война, а дальше сами судите».
В «Войне» Балабанов дает слово и Ермакову, ожидающему суда за преступления в отношении мирных жителей (рядовые всегда оказываются крайними), и Аслану, с презрением рассуждающему о русских слабаках, и «либеральной журналистке», которая предполагает, что резкие оценки Ивана вызваны его озлобленностью.
В картине Шепотинника Сельянов вспоминает уже реальную журналистку (не названную по имени, но это Елена Масюк), которая занимала прочеченскую позицию, — просто от восторга, что ей доступен полевой эксклюзив. Потом она сама оказалась в плену и впоследствии называла своих похитителей «нелюдями». «[Понятно], чего стоят идеология и оценки, не обеспеченные опытом, — говорит у Шепотинника Сельянов. — Идеологии здесь нет, здесь есть опыт — тайна жизни, к которой хочется прикоснуться».
«Мне люди интересны, которые там живут, — говорит в том же фильме Балабанов. — ‹…› Мы стали слабыми, а свято место пусто не бывает. Так же произойдет и с нами, с Америкой и всеми делами. Сейчас показывают по телевизору талибов, а я с ними жил — им насрать на телевизор. У них энергии много. ‹…› Ты вот сядешь в самолет [чтобы его взорвать]? И я не сяду, а они садятся. Ваххабизм проникает, ислам на семь веков моложе христианства. Но я про это не хочу кино снимать».
Сам Балабанов называл свою картину «неполиткорректным „Кавказским пленником“». «Картина честная, Лешина картина, его позиция, и во многом я с ней согласен», — говорит Астахов. Он же описывает один из эпизодов «столкновения цивилизаций» на съемках: «Нас в горах возил на камервагене некий татарин по имени Славик, хороший парень. Утром и вечером молился на коврике. Ели мы там все время говядину и баранину. Целый месяц, она уже приелась. Потом спустились вниз. Во Владикавказе у нас был эпизод, когда герои в кафе говорят с особистом по поводу выкупа, и там рядом жарят шашлыки. Балабанов попросил, чтобы шашлыки были только свиные. Запах невероятный, слюни у нас текли. И когда закончилась съемка, мы подошли к этим шашлыкам, а Славик уже был там и поглощал свиной шашлык. Я ему говорю: «Сла-а-авик! Как же так?!" Он мне в ответ: „Я все понимаю, но так вкусно, так вкусно…“ Смешной такой эпизод. А в основном хорошая была работа».
В отличие от «Братьев», «Война» не вызвала бурных дискуссий. Позиция Балабанова в начале нулевых была определена — критика считала, что его безвозвратно унесло от поэзии «Счастливых дней» в патриотизм, путинизм, на территорию простодушного народного кино про «силу» и «правду».
«Актеры играют хорошо, особенно Алексей Чадов. Больше, честно говоря, сказать нечего. Потому что все остальное — это то, о чем всегда говорят, когда всплывает фамилия Балабанова: о силе, о правде, о силе в правде, и о том, что правда — она у каждого своя, о политкорректности и о неполиткорректности, о брате-один, брате-два, брате-три и сестрах-четыре, о том, что русские своих на войне не бросают, о том, что всем кирдык, и о том, что Данила — наш брат, а Путин — наш президент, и о том, что не брат ты мне, гнида черножопая. Как бы все это важно ни было, но нельзя пять лет подряд бубнить одно и то же. Скучно становится», — писал Алексей Казаков в «Афише», главном тогдашнем издании для молодой прозападной аудитории. ‹…›
Когда пересматриваешь «Войну», этот до сих пор любимый народом фильм сегодня, замечаешь, насколько для Балабанова он личный. Это проявляется и в мелких деталях (товарищ Ивана после освобождения из плена собирается поступать в Горьковский институт на переводчика), и в параллельном, чисто балабановском метасюжете: «Война» — в большой степени кино о кино. У Шепотинника режиссер с хитрой улыбкой соглашается с вопросом интервьюера: «Фильм ведь не про войну?» — «Не про войну. Человек прочитает, придет — и ошибется».
И в сценарии, и в самой картине, и у Шепотинника упоминается слово shoot, что по-английски означает и «снимать», и «стрелять»; этот факт явно завораживает режиссера и его группу. Открывающие кадры — военная хроника, невольно напоминающая о полевом снаффе, который так поразил Астахова. Драматургически фильм представляет собой видеоинтервью сидящего в изоляторе Ивана, а все основные события — его флэшбэки. Перед возвращением в Чечню англичанин получает от спонсора камеру и заказ на фильм о спасательной операции. Именно его записи становятся основаниями для обвинения Ивана в применении силы по отношению к мирным жителям (на самом деле снимал Астахов, как и персонаж Иэна Келли, закрепивший на голову камеру); кино, сохранившее для посмертной жизни Трофима, в «Войне» становится свидетелем не защиты, но обвинения.
Кувшинова М. Балабанов // Спб.: Сеанс, 2015.