Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
Таймлайн
19122019
0 материалов
Кино: Брат
Поделиться
Сон на поражение
О стихийности «Брата»

Очень похоже на кино, двигается и дышит. Когда вам так приятен теплый грибной дождик, неважно, неправда ли, что он — радиационный?

Данила — мастер. Настоящий профи в области убийства. Как и всякий настоящий профи, уверен в ремесле и охотно пускает его в ход в форсмажорных ситуациях. При этом он русский, то есть душевный профи, жалеет своего братана-киллера и прется от Бутусова. Приголубит потрепанную разведенку и даст бабок маленькой шалаве, чтоб ширнулась от души. И он, конечно, новый русский профи. Ноль рефлексии. Безмятежен, как корова. Довольно соблазнительно было увидеть в нем кавказского пленника на гражданке. Изящная экстраполяция, как многие досочиненные критиками сюжеты. Взяв Сережу Бодрова с его ничего не выражающим полусонным взглядом и кошачьей органикой, Алексей Балабанов, конечно, купил всех. Вот она, главная жертва преступной резни: полумальчик-полутруп. Вот она, судьба: Жилин — Данила. Тем более — война в анамнезе.

Но не мог человек произойти от обезьяны — просто потому, что не было у обезьяны такой задачи. Не мог Данила произойти от Жилина. Драматургия другая. Кавказский пленник- придуманное кино. История и герои были ловко сочинены, и сюжет их — тупиковый. Браг- кино стихийное. Эти осадки — не из литературных лепных облаков. Они из грязных, рваных, насыщенных ядовитыми испарениями туч жизни, житухи, жития — здесь и сейчас.

Традиционная литература требует от героя биографии, а от поступка — нравственного резюме. В них, как правило, заключена идея. Жизнь уже не требует от человека биографии, а от поступка — даже мотива. Стихийность Брата — в чисто природном отсутствии идеи как организующего начала. И здесь он в стороне от русского искусства, над которым идея довлеет, каклуна над приливом. В этом смысле кино с совершенно русским героем — совершенно нерусское. Если исходить из того, что это — кино.

Однако Брат, повторяю, — похож на кино, и замечательно похож. Но на самом деле — это объективное явление, обязанное своим фактом не столько Балабанову, сколько освобожденной стихии российских комплексов.

Неуязвимый Данила с его ирреальными приключениями, зыбкая концовка на рассвете, на грани пробуждения, когда образы в подкорке истаивают, редко оставляя в памяти цельную картину, но всегда, порой на годы, фиксируя состояние (страха, утраты, счастья или могущества) — все это глюки, игра подсознания. Сон крутой и свободной России о суперкрутой и суперсвободной Америке. Сон родного беспредела о беспределе американском. Сон, в который мы все погружены не первый год. «Характерные для сновидения произвольная связь причин и следствий, немотивированная легкость в достижении цели в сочетании с частым ощущением ужаса от погони и грозящей опасности — при анализе оказываются связанными в сложную систему символов, которая является отреагированием пережитых психических травм» (Зигмунд Фрейд).

В последнем десятилетии не помню другого русского кино, где была бы так непосредственно отрефлексирована сновидческая стихия новой России. Эта стихия уже создала самобытнейшую литературу с Пелевиным и Доценко на полюсах. Самобытнейшую живопись. Самобытнейший рок. В целом ряде искусств интеллект (на своем уровне) отворил подсознание, как отворяют кровь. Неоттолстовского и папиного беллетристического Жилина произошел балабановский Данила. Со всей своей знаменитой витальностью он вышел из халата Обломова, которому всё — по барабану, ибо жизнь его — сон, как и он сам. И, подобно Обломову, утешение и нечто вроде нравственного урока этот спящий красавец способен извлечь только из дружбы с немцем. Потому что соотечественники — из того же, обломовского теста. И то, что в 1857 г. они дрыхли, а в 1997 — стреляют, в принципе ничего не меняет, ибо сон был — на поражение, а стрельба — в сонном бреду.

Дембель Данила так сказочно ловко ориентируется в гражданских обстоятельствах не потому, что они похожи на войну. А потому что он вовсе не просыпался с 1857 года.

Балабанов называет это шагом в сторону жанра. Как угодно. Я бы лично назвала это еще одним шагом в сторону Замка. Без кавычек. Нашего самопального Замка как символа пережитых психических травм. Которые у нас с Данилой, и с Балабановым, и с Наутилусом, и с программой Взгляд — одни на всех.

Боссарт А. Сон на поражение // Сеанс. 1997. № 16.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera