— Кончилась мировая война! Стою с автоматом на пороге новой эпохи и думаю: какую могучую темную силу мы победили, будь она проклята!
Молодой солдат оглянулся на груды тлеющих руин и, словно пораженный вдруг громадностью пройденного пути, застыл, как памятник.
Это был крепкий и страстный солдат. Голова его была перевязана бинтом. Но он, казалось, не помнил о ране. Небритый, мокрый, покрытый копотью и прахом Берлина, он только что вышел из боя и весь еще курился на солнце у Бранденбургских ворот. Он говорил, улыбаясь, и думал вслух:
— Передо мной проходят войска — товарищи мои. Я пропускаю их, как командующий, хоть я и не генерал, конечно, и не маршал, — простой сержант Иван Орлюк, колхозник с Приднепровья, обыкновенный, так сказать, победитель в мировой войне.
Но, поскольку нашего брата полегло в боях за освобождение народов от фашизма, как никаких других солдат на свете, громадное, будем говорить, количество, и сам я лично пролил крови врага и труда понес немало, я, рожденный для добра человек, должен как-то представиться моим современникам, друзьям и врагам всего мира, вместе с моей женой, с отцом и матерью, со всем, как говорится, домом, с колодезем, из которого я пил когда-то воду, с садом, с огородом, где познал первые мозоли на руках, — словом, со всем моим родом и судьбой.
В осеннюю ночь сорок первого года прощания шумели нал Днепром.
Отцы и матери прощались с детьми, мужья — с женами братья — с сестрами. Разлучалась любовь с любовью, надежда с надеждой, прощалось несбыточное замужество, неосуществленное материнство.
Был ветер в ту ночь. По небу проносились тревожные тучи с запада, с германской стороны, и пахло трупом и пожаром
Прощались, торопясь, и, подавив тоску, уходили быстро словно вдогонку за своими необычайными судьбами.
Никто не знал размеров грядущего в ту ночь. Не знал и герой нашей повести, красноармеец начала Отечественной, войны Иван Орлюк.
Только чувствовал он, отходя на восток со своим полком, что наступило великое время, и, охваченный необычайностью чувства, молчал.
Упали мосты на Днепре. Тяжелый рокот и гул покатились по водным просторам. С высоких обрывов посыпалась земля.
На покинутом берегу, уже на той стороне, на самой крутизне стояла мать Ивана Орлюка — немолодая колхозница Татьяна.
— Отведи, господи, руку смерти от моего сына-воина! — торжественно приказывала она, и ветер уносил ее слова в темноту. Потом, взмахнув руками, словно птица крыльями, она встала на колени и, подавшись вперед, готовая, казалось, улететь за Днепр, затужила:
— Иваном зовут его, моя доля, Орлюком Иваном, а я его маты! Стою на зорях вечерних и утренних, заклинаю дороги. Стою в полуночи над бездною печали, абы не взял его ни меч, ни огонь, ни вода. Сын мой, защита моя!..
Земной шар вращался в межзвездном пространстве. Дымилась планета от Нордкапа до Черного моря, а над ее идеальной сферой носились самолеты, извергая из своих чрев тысячи бомб. И весь эфир звучал новой музыкой, которой еще не знала жизнь. Это не были ни гимны ее красоте, ни славословия ее гениям, ни реквиемы героям. В холодную бесконечность уносились свист и вой и визг радиошифров. В злобное урчание потерявшего свободу эфира врывались неуместные мелодии, яростные крики атакующих, призывы, приказы ‹…›.
Довженко А. Повесть пламенных лет // Звезда. 1957. № 7.