Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Мир, что исчезнет
Наброски Довженко к «Поэме о море»

10-X [1952]
Никополь

Добрался на плохоньком «Виллисе»: сто тридцать километров показались пятьюстами. С ног валюсь, так разбился в дороге. Очаровательная набережная. Такой красоты, может, и нет второй на Днепре. Все уйдет под воду, и Никополь, чтобы тоже не утонуть, будет спасаться с помощью высокой дамбы, и будет стоять таким образом ниже водохранилища. А рядом пригородное село Павловка напрочь все уйдет под воду, 600 дв[оров]. Разговариваю с председателем горсовета.

— Нет. Такой красоты уже не будет. Что водохранилище? Ну, много воды. Какая в нем красота?

‹…›

...В Павловке не верят. Так не хотят, что верить не могут. Очень жалеют все. Только малые дети забудут красоту плавней. Взрослые уже никогда не забудут. Да и нельзя их забыть. Особенно людям с мелкобуржуазной психологией. Ведь многие павловчане имеют в плавнях огороды, виноградники по 1500 кустов. А теперь получат 0,06.

Не верят, не верят люди, не хотят верить, представить себе не могут, чтобы целый прекрасный мир их был залит, исчез под водой.

«Не розумi, що смисл в такi пропорцї води» [«Не понимаю, что за смысл в такой пропорции воды»]

Я слушал председателя и подумал: «Сколько будет драм, и слез, и глубоких волнений».

Ведь как ни как, во всем этом, при всем величии созидаемого, есть что-то и катастрофическое. Какие места уйдут навеки под воду, какая красота, какие именно вольности староказацкие, Великий Луг!

‹…›

Итак, откровенно: огромное большинство людей простых и интеллигентных, живущих вокруг плавней или в самих плавнях, не хочет. Страшно, жалко, невозможно! Вся их экономика мелкобуржуазная и вся эстетика традиционно-историческая протестует, страдает. Знают, что иначе нельзя, что никто и ничто уже не может стать поперек дороги крупных каналов, но счастье и благосостояние там, где-то внизу, несут гибель их гармонии. Художественное произведение позволяет это усилить. По сути, сцена перерастает за рамки водохранилища в плоскость глубокой символики. Это драма двух миров, старого и нового, всемирная драма, самый яркий знак истории современного человечества. Собрать как можно больше материалов живых людей, разговоров, мыслей, образов. В Павловке, Грушевке, Покровке и т. д.

11-X [1952]

‹…› Перед музеем ездил в колхоз им. Орджоникидзе в село Городище, возле которого на острове, окруженная двумя небольшими реками, впадающими в Днепр, стояла некогда Запорожская Сечь. К большому сожалению, было плохое небо и накрапывал дождь, которого я никогда не любил осенью.

Какой величественный остров открылся предо мной с крутой горы. А на горе ряды тополей, орехов грецких, и сто тридцать га роскошного сада и винограда. От виноградника до Днепра открывается величественный героический простор, панорама лесов. Далеко, до самого горизонта протянулись плавни, покрытые большими прекрасными лесами. Дубы, вязы, ивы, тополя, все пространство, куда ни кинь взгляд, направо и налево, все торжественное, написанное мощным мужественным мастером, с бездной лирики, мужественной и прекрасной. Реки чистые, прелестные с песчаным берегом, с дубами по обоим берегам, раскинулись широкими сенокосами. Сколько красоты.

И я глубоко почувствовал и понял что-то из далекого прошлого. Почему именно называли ее мать-Сечь и Великий Луг-отец, что привлекало сердца воинов, что импонировало их мужественным щедрым поэтическим воинственным душам, или что создавало ту душу, ту национальную психику прошлого. По всем законам влияния на человека внешнего окружения.

Никогда не забуду ту гору с садом. Еще раз приеду на нее весной, когда зацветет сад.

Скоро, скоро скроется все под воду навеки. Исчезнет с глаз людей Запорожский Великий Луг. Уже другая новая красота будет волновать народные сердца и мысли. И только в сказках расскажут детям и внукам старые люди о красоте и величии всего, что ушло под воду во имя всенародного прогресса, потому что так велела история нашего развития.

Каким большим сердцем надо обладать, каким высоким и тонким пером, какими широкими кистями, чтобы написать великую картину прошлого родной земли. И на этом великом торжественном фоне прошлого создать великую поэму о наших временах, об их героизме, их величии и их всемирно-историческом смысле.

‹…›

Заснул я в теплой хате в тишине. На душе у меня теплота и спокойствие, и мир. Я счастлив, что я дома, все, что меня окружает здесь, дорого моему сердцу любая вещь, малейший звук. Это все мое из далекого детства, моих родителей, дедов и прадедов, которые составляли, каждый по-своему, основу нашего государства, всю жизнь простояв согласно силе вещей, которая его создала, с оружием в руках, или с плугом, или на тракторе-сталинке на поле чести, доблести, геройства, как боец у самого кратера истории.

Проснулся очень рано на рассвете. И так же, как засыпая думал, что лежу у самого сердца отчизны моей, с такой же мыслью и чувством проснулся. Было еще немного темновато. На рассвете. День будет пасмурный, осенний. Поют петухи везде по дворам. «Ой, рано, рано куры запели» вспомнил материнскую песню.

И понеслись воспоминания снова. Я весь в воспоминаниях. Давно живу, и как же так случилось, что десять лет я был оторван от народа. Боже мой! Кто их отнял у меня и кто вернет! Ничего не возвратится, не возвращается. Мудрости у меня не хватило, дисциплины сердца вот и все... Поют петухи. Где-то вдалеке послышался тоненький жалобный сиротский звон. И долго прислушиваясь к его тонкому, идущему из далекой древности звуку, я понял это же звонят в церкви. Еще до сих пор. Только звон уменьшился соответственно уменьшению потребности в «храме божьем», где правили еще службу некогда запорожцы в своей сечевой церкви, сами пели в хоре, басили и выводили верхние ноты не хуже Ивана Козловского. Думается, уж на что на что, а на войну, водку и пение таланта им занимать не приходилось...

‹…›

...Я поднялся и прошелся по комнате. Потом, остановившись, я глянул в угол на образ пречистой девы с младенцем. У меня навернулись слезы, и я обратился к ней, прижав руки к сердцу, чего не делал уже более 40 лет. Я не молился ей. Я вспомнил свою мать, как она молилась ей некогда за меня, когда я был маленьким, еще таким, как у пречистой девы на руках, и когда был большим, когда нес через жизнь все свои страдания, все сомнения, все опасности, любовь и радость. И еще увидел я в образе, что его почти не видно, один лишь тихий темный силуэт в серебряном окладе, как будто я увидел еще в нем юную доброту с ребенком и доброта ее ласково будто дотронулась до меня прекрасной нежной рукой... ‹…›

Хорошо говорит Овчаренко своим колхозным бригадам. Умел он вовремя ощущать в людях и распознать добрые чувства и мысли. ‹…›

Не все еще понимали, куда направляет свою необычную речь Овчаренко, но каждый по-своему понял, что речь идет о чем-то не обыденном, потому что так, кажется, еще Овчаренко и не говорил ни разу. И все ждали.

— Село наше, товарищи, должно уйти под воду. И станет оно дном большого водохранилища навеки.

Все замерли. Потом как будто гул глухой, или стон прошел вокруг, и снова стало тихо.

Под воду пойдет весь Великий Луг, все плавни, все леса, все роскоши и красоты, в которых купались и любили мы и наши предки, где создавала юность наша песни некогда и думы, исчезнет все, и будет здесь море. Будет море здесь, братья мои, товарищи и сестры мои.

Десять тысяч дворов наших исчезнет под водами моря.

— Десять тысяч! — прошелестело вокруг.

Десять тысяч. Может, немного больше. Например, двенадцать, разницы мало.

— Одиннадцать! Я слышал.

Пусть одиннадцать. — Овчаренко осмотрел народ, и взгляд его остановился на кресте, что стоял на могиле кошевого Ивана Сирко.

И как будто что-то в это мгновение перенеслось к нему из седой древности. Назвав число, он упомянул его в прошлых делах. Далеким было воспоминание по времени и по содержанию, но было в нем что-то такое, что имело сознание, поддержанное откуда-то снизу, а не только...

— Я мог бы так сказать: есть директива. Согласно плану великой коммунистической партии, на Днепре — южноукраинском и северокрымском канале все Днепровские плавни, поднятые в Каховке плотиной, превратятся в водохранилище в 14 миллиардов кубометров. Поэтому мы должны сегодня запланировать работы по переносу лучшей половины села вверх и ориентироваться в построении социалистического хозяйства на отсутствие плавней. Но я этого не сказал. Я хочу пока что вспомнить старый один случай из бурной жизни кошевого Сирко, похороненного когда-то запорожцами здесь на Сечи...

Да. Здесь будет наше море. Овчаренко взглянул на плавни, блиставшие справа извечной нетленной красотой. Только нет ничего вечного, кроме прогресса человеческой мысли. Все проходит, все течет, меняется и все воссоздает свою красоту и все то прекрасное, что люди называют нетленным, извечным. Одна из привлекательных дорогих химер человеческих.

Здесь будет наше море. И мы утопим в нем свое сочувствие и сожаление.

И былую славу?..

Товарищ мой, и море наше некогда будет прошлым. Кто хочет, чтобы я рассказал вам об одиннадцати тысячах дворах, но так, чтобы дальше их уже не забывать никому и никогда.

Рассказывай, Овчаренко.

Случилось это лет триста назад. И началось оно, собственно, как раз тут, где проходит сейчас наш исторический митинг.

Довженко А. Дневниковые записи. Харьков: Фолио, 2013.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera