То, что здесь будет написано, не похоже на правду. Однако — это чистая правда, если принимать за правду то, что было или что есть. Если же считать целесообразным размежевание правды и факта, тогда оно, конечно, словно бы и не совсем так. Ибо в самом деле, создавая книги, мы стараемся подчас обходить лужи фактов по дороге к «возвышенной» правде, в сравнении с которой обычная, неочищенная и неподчиненная высокой направленности правда кажется чем-то вроде поклепа или насмешки.
А если уж так — оно, быть может, и в самом деле так — то тогда пускай это будет просто воспоминание о голом факте или были. Я и на это согласен. Мне лишь бы верили.
Что же касается правдоподобности, — кто его знает: живет себе вот этак село, десятки, сотни лет прилепившись где-то под горой или над ставком; работает, ест, любит, проклинает, пашет-сеет, кормит хлебом мир и медом или знаменитым салом, ругается, умирает, и хотя бы тебе где-нибудь хоть что-нибудь.
Тихо, как в озере. А потом, когда что-нибудь случится, так такое уж, что не выдумать, не придумать и нигде в свете не найти ничего подобного, откуда оно, за что и как оно...
Долго потом гудут разговоры очевидцев, воспоминания свидетелей, рассказы лгунов и лгуний и россказни старых, и уже никто и не поймет потом, так оно было или этак, да и было ли вообще или, быть может, приснилось-примерещилось — кто его знает.
Так вот, то, о чем здесь пойдет речь, было на самом деле Сам видел и слышал, и хотя свидетели, наверное, умерли или переехали на жительство в другие края, по причинам гражданского несоответствия по разным параграфам, или, как говорится на простом человеческом языке, их уже давно и в помине нет, и не только не слышен их плач или вечерний звон, но и собачьего лая не осталось, и ни хат, ни риг, ни садов — чисто все, куда ни глянь, перевелось дотла. А те, которые остались здоровы, возможно, отмежуются, чего доброго, прочтя такую странную историю... Так напишу ее хотя бы для самого себя, чтобы в голове не мозолило. Чтобы не вспоминать и не смеяться самому и не ставить себя иной раз в людных местах в неловкое положение. В самом деле — «Чего Вы вдруг загрустили?» Или, — «Чего Вы улыбнулись?»
Улыбнулся, потому что смешно. Ну, в самом деле как не улыбнуться, когда такое прилезет тебе в голову в столице в самое неподходящее время. И откуда приползет? Из далекой Десны. На лодках ли оно приплывает, весенние ли ветры приносят или птицы, пролетая через мою хату с далекого теплого края, пускают такое прозрачное затмение. Что я говорю — затмение? Было. На самом деле было. Давно, давно случилось это над Десной, еще когда мы не знали здравого смысла жизни, вот так однажды после работы летним вечером собрались в одной официальной хате на экстренное совещание.
Разговор художников с архиереем превратился в жаркий диспут об искусстве. Чувствуя, что аргументов для защиты своих архиерейских позиций не хватает, разгневался архиерей, как всегда водится в таких случаях, объявил своих противников аморальными, врагами веры и народа и велел рассвятить, замазать все образа до единого, в первую очередь Спаса-Сакогонска, и весь иконостас святых богов и богинь. За сало, водку и деньги привлекать виновника к ответственности. Что творилось в церкви, описать невозможно. Как исчезало письмо, как пустота и грязь расползались по храму. И некрасивость, пустая и отвратительная, стала господствовать снова. Многие сожалели, чувствуя это, молча, но уже ничего невозможно было сделать: раз уж образа были лишены святости — они сразу почему-то утратили свою красоту и потускнели, стали бесцветными, страшно обыкновенными и — проклятыми. Перестали думать, что поднялись до бога, нет, посмели снизить бога до своего подобия.
Один лишь образ пречистой девы остался незамазанным. Когда гениальный непропускатель разразился отвратительной бранью, замахнулся кистью, у него вдруг отнялась рука, и кисть упала на землю. Тут же у него отнялся язык, нога и половина разума. Он что-то хотел еще сказать с перепугу, но не получились слова, а только нечленораздельные звуки и слюна потекла, как у собаки. Конечно, это не было чудо, ибо чудеса бывают лишь в аллегориях. Реальная жизнь чуда не знает.
Проковылял непропускатель бог весть куда, помахивая бессильной рукой и что-то бормоча себе под нос, а пречистая дева осталась нетронутой. И перед ней остановились маляры. Они увидели в ней синтез (все замазаны).
И когда уж случилось так, то хотя рассказ уже закончен и все снова стало на свои места, следует упомянуть, как была создана пречистая дева со своим малышом, с кого писали ее, куда и почему исчезла она из села. И что случилось с художником, перед которым открылась красота и исчезла, и сам он исчез, печально оглядываясь на все стороны света.
Узнав, что едет архиерей, село начисто перепугалось, что вообще присуще всякому человеческому поселению, когда в него прибывает представитель духовной власти. Так построена жизнь.
Одним словом, каждый начал прикидывать, памятуя, что безупречность человеческая является в большей мере делом счастья, чем результатом честности.
Такие особы просто так себе не ездят. Уж что-то нужно им здесь.
На выручку селу встал бывший привратник закрытого распределителя Гордей Труба. Он от природы был контролер и непускатель. Его можно было держать без хлеба, без тепла, без одежды и хаты, он становился еще более зорким — ничто его не брало. Но без контроля он не мог прожить ни дня. Если бы ему не давали что-нибудь проверить, проконтролировать, кому-нибудь не поверить, кого-нибудь куда-нибудь не пустить, одним словом, сделать в каком-нибудь деле помеху, он бы умер. Лозунгом его жизни было одно слово — пропуск! Он был талантом пропуска. Он не пустил архиерея в село. Архиерей забыл, что в село нужен пропуск. Аргументы архиерея, уникальность одежды, борода, атрибуты культа и точные причины и цель приезда именно сюда, а не в другое село, — ничто не помогло.
Довженко А. Гибель богов. Фрагмент // Довженко А. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 3. М.: Искусство, 1968.