Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Годовщины смерти
Из дневников Довженко о борьбе за творчество

Сегодня, шестого X [1943], закончили «Битву за нашу Советскую Украину». Не знаю, что о ней скажет правительство. Может, оно ее запретит или заставит меня ее испортить разными сокращенными показами тяжелого, небравурного, знаю одно: фильм «Битва» абсолютно правильный. В чем его правда? В грандиозности горя отступления и неполноте радости наступления. Только паршивый жидок из кинохроники может претендовать на бравурный шухер и обманывать мир, отворачиваясь от трагической правды от разрушения Украины немцами, а порой и нами в силу тяжелых безвыходных обстоятельств.

Мы делали с Юлей этот фильм скорее для вселенной, чем для наших зрителей. ‹…›

 

26 — XI [1943]

Сегодня я опять в Москве. Привез из Киева свою старушку мать. Сегодня же узнал от Большакова и тяжелую новость: моя повесть «Украина в огне» не понравилась Сталину, и он ее запретил для печати и для постановки.

Что делать, пока не знаю. Тяжело на душе и тоскливо. И не потому тяжело, что пропало напрасно больше года работы, и не потому, что обрадуются враги и мелкие чиновники испугаются меня и станут презирать. Мне трудно от сознания того, что «Украина в огне» — это правда. Затаенная и закрытая моя правда о народе и его беде. Значит, никому она не нужна и, видимо, не нужно ничего, кроме панегирика. ‹…›

 

28-XI [1943]

Запрещение «Украины в огне» сильно угнетает меня. Хожу опечаленный и места себе не нахожу. И все же думаю: пусть ее запрещают, бог с ними, она все равно написана. Слово произнесено. Я знаю хорошо, каким хорошим будет отношение ко мне сверху.

Может, я еще и поплачусь как-то за это.

Но я верю, что, несмотря ни на что, несмотря на гражданскую смерть, «Украина в огне» прочитана, и будет на Украине благодаря этому недоуничтожена не одна сотня людей. Я верю в это, и ничего не собьет меня с этой веры. Я написал повесть честно, так, как оно есть, и как я вижу жизнь и страдание моего народа.

Я знаю: меня будут обвинять в национализме, в христианизме и всепрощенчестве, будут судить за пренебрежение классовой борьбой и ревизию воспитания молодежи, которая сейчас героически сражается на всех грозных исторических фронтах, — но не это лежит в основе произведения, не в этом дело. А дело в сожалении, что плохо мы сдали гитлерюге проклятому свою Украину и освобождаем ее людей плохо. Мы, освободители, все до единого давно уже забыли, что мы немного виноваты перед освобожденными, а мы считаем уже их второстепенными, нечистыми, виноватыми перед нами дезертиро-окруженце-приспособленцами. Мы славные воины, но у нас не хватило обычной человеческой доброты к своим родным людям.

В этой повести я как-то полусознательно, то есть абсолютно органично вступился за народ свой, который несет тяжелые потери в войне. Кому же, как не мне, сказать было слово в защиту, когда вот такая большая угроза существованию нависла над несчастной моей землей. Украину знает лишь тот, кто был в ней, на ее пожарищах сегодня, а не по газетам или просто так вычисляет ее победы, втыкая бумажные флажки в мертвую географическую карту. Грустно мне.

 

29 — XI [1943]

Директор кинохроники Кузнецов, молодой толсторожий мужчина, приехал в освобожденный Киев. Увидев на киностудии группу желтых, ободранных, подавленных ужасом немецкой неволи сотрудников студии, которых освободила наша армия, он, Кузнецов, после того, как кто-то из них в моем присутствии обратился к нему с каким-то полностью практическим вопросом, сказал ему в ответ, грозно набычившись, первые свои слова освободителя:

— Ну, мы еще посмотрим. Надо всех проверить. Я знаю, здесь сидят, ничего не делая для родины, поотъедали себя толстые морды...

Я не сдержался. Я перебил этого единственного толстомордого и толстокожего товарища, кстати, члена партии, как теперь стало модным говорить, и сказал ему здесь же, что так говорить бестактно и не следует, что они впервые за 2,5 года видят родную толстую морду, глядя на щеки Кузнецова, словно в зеркало прошлого. Он примолк. При всем этом он неплохой человек. Он хороший.

 

4-XII [1943]

Не подлежит никакому сомнению, что в первый год войны, когда откатились бог знает куда, на оккупированной территории люди не верили в наше победное возвращение, не могли поверить. Они думали, что случилась огромная катастрофа, в результате которой началась новая тяжелая эра. Что «граница на замке», «малой кровью», «на чужой территории» оказались блефом, и удивительное жуткое нашествие Европы с листовками, радиокриком, дисциплиной и материально-техническими ресурсами парализовали воображение и придавили, и сломали сознание Великого множества, если не всех людей. Поэтому сегодня наши освобожденные люди фактически вернулись к нам из другой эпохи, не существовавшей, но, безусловно, мыслимой как реальность. Этого никто из наших не знает, потому что об этом никто не скажет, боясь обвинений в «приспособленчестве» или извечной измене: сами же наши не способны по своему воспитанию додумать положение освобожденных до конца и презирают их как «третьерей[х]ный» живой инвентарь.

 

19-I [1944]

С большим удовольствием работаю над литературным сценарием «Мичурин». Я начал эту работу перед войной, и в настоящий момент вернулся к ней как к теплому родному дому. Это как будто не вяжется немного с моим «национализмом». Ведь это тема русская, о русском народе, однако я думаю, что мне не запретят писать о нем хорошо, любя пылко и свой народ. Свет мой, почему любовь к своему народу является национализмом? В чем его преступление? Какие нелюди придумали это вот издевательство над жизнью человеческой? Ну, чур ему. Пишу про воина-мученика и борца большой и родной для меня идеи: облагораживание нашего народа советского через сады. Мичурин. Так вот же нет. Оказывается, что это «уход от действительности, могущий навлечь на себя и т. и т. п.

А между тем мой фильм о Мичурине сказал бы советскому (всем!) зрителю, ей-богу, много более, чем все наши камеры пыток на экране, именуемые фильмами на военном материале, с убийством детей, женщин, и криком, и ужасом, и жестокостью, которых у нас и так с избытком в нашей жизни. О человеке, о жизни, о труде и благородстве высокой цели.

 

31-I-45

Сегодня годовщина моей смерти. Тридцать первого января 1944 года я был привезен в Кремль. Там я было изрублен на куски, и окровавленные части моей души были разбросаны на позор и глумление по всем сборищам. Все, что было злого, недоброго, мстительного, все топтало и поганило меня. Я держался год и упал. Мое сердце не выдержало груза неправды и зла. Я родился и жил для добра и любви. Меня убила ненависть и зло великих как раз в момент их малости.

 

14-IV-45

Сегодня пятнадцатая годовщина смерти «величайшего поэта нашей эпохи Владимира Маяковского». Как грустно вспоминать, что величайший поэт нашей эпохи покинул нашу эпоху. Вспоминаю, как в канун самоубийства мы сидели с ним в садике дома Герцена, оба в тяжелом душевном состоянии, я по поводу шельмования, устроенного в отношении моей «Земли», он же был обессилен рапповско-спекулянтско-людоедскими бездарями и пронырами. «Заходите завтра ко мне днем, давайте посоветуемся, может, нам удастся создать хоть небольшую группу творцов в защиту искусства, потому что то, что делается вокруг, — невыносимо, невозможно». Я обещал прийти и пожал в последний раз его огромную руку. На другой день, в воскресенье, собираясь к нему с Юлей, я услышал жуткую новость, которая так укоренилась в нашей культуре смертников-художников.

Прошло пятнадцать лет. Недавно в кремлевской больнице престарелая духовная попрошайка Демьян Бедный встретил меня и говорит: «Не знаю, забыл уже, за что я тогда обругал вашу „Землю“. Но скажу вам — ни до, ни после я такой картины уже не видел. Что это было за произведение подлинного большого искусства».

Я промолчал. Эта скотина своей «критикой» продажного хама, которая оседлала мою «Землю», привела меня на край могилы, отняла 10 лет жизни и надолго сделала меня несчастным, гонимым. Я чуть было тогда не последовал за великим поэтом.

Довженко А. Дневниковые записи. Харьков: Фолио, 2013.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera