‹…› Однажды мне, молодому человеку, ассистенту кинорежиссера, передали просьбу Мейерхольда смонтировать для его спектакля киноролик. Собрал я этот ролик. Там были кадры моря, то ли штиль, то ли девятый вал и еще что-то, но, словом, чепуха совершеннейшая, не в этом дело. Ролик послужил мне пропуском: я попал к Мейерхольду в театр, стал ходить на репетиции Всеволода Эмильевича. Удивительно интересно!
Все меня тогда увлекало, но настроен я был критически. Там, на репетициях, — так, во всяком случае, мне казалось — готовилась некая театральность, которую я воспринимал как проявление неестественности. Ну зачем нужно актеру взбегать куда-то по лестнице, чтобы подать реплику? Эффектно? Да. Но нескромно. И главное — любая приметная форма подачи вызывала тягостное чувство недостоверности.
Впоследствии я всегда испытывал в театре это чувство. Пожалуй, один только раз меня потрясло ощущение полнейшей правды происходящего — на спектакле «Мексиканец», поставленном Эйзенштейном. Может быть, потому, что был разрушен барьер между сценой и зрительным залом, — правда была поразительная. По-моему, «Мексиканец» — это лучшее из всего, что сделал Эйзенштейн.
«Броненосец „Потемкин“»? Но я же сказал «по-моему»! Я был восторженным зрителем «Потемкина», но уже тогда, на первом просмотре картины, восхищаясь великолепным новым искусством, я думал: так я не умею, это не мое кино, мне нужно что-то другое...
Между тем именно в кино я находил то, к чему стремился. Нет, не у тех режиссеров, которым я тогда ассистировал. Нашел у Чаплина, когда увидел его «Парижанку», — помните эту картину?
Я смотрел на экран и думал: правда, все правда. И все естественно!.. Поникла голова старика, сидящего в кресле, выпала из его руки трубка, которую он только что курил, — заснул он, что ли? Но вот мы видим в следующем кадре одну лишь трубку и почему-то понимаем: старик умер, трубка осиротела — удивительно!.. Из выдвинутого резким движением ящика комода выскальзывает воротничок, мы успеваем его разглядеть — обыкновенный, пристегивающийся, по тогдашней моде, жестко накрахмаленный воротничок — ничего особенного, а нам в зрительном зале вмиг становится известна вся биография героини, изменившей любимому. Один кадр, а в нем воротничок, и нам это рассказывает о всей жизни!.. ‹…›
Цит. по: Рыбак Л. В кадре — режиссер. Из наблюдений за работой Юлия Райзмана и Сергея Герасимова. М.: Искусство, 1974.