<...> Возвращаясь к началу своей работы — к 50-60-м годам, хочу вспомнить людей, сыгравших уникальную роль в судьбе нашего режиссерского поколения, и в первую очередь Ромма. Я не его ученик. Но Ромм был нашей совестью. Человек колоссального благородства и бескорыстия. Не было бы Ромма, не было бы и Шукшина. Не потому что он как-то особенно с ним занимался. Ромм был жесток с Шукшиным. А с ним можно было быть только жестоким. На третьем курсе Ромм сказал ему: «Ну, хватит быть жлобом, извините. Нужно читать что-то. Не может быть художник дремучим». Шукшин ответил: «Ну, пожалуйста, дайте мне список, и я буду читать». А Ромм ему: «А почему я должен давать вам список книг? Горький сам себе его написал и читал». Василий Макарович грубый был, хамоватый. Как Киров, ходил в ремне, сапогах. И он первый раз был поставлен на место.
Сейчас говорят: как же, учитель и не восторгался им? Нет, был учителем и был ответствен за него: важно, что из него получится, а не те фразы, которые будут потом цитировать.
Повторяю, я не был учеником Ромма, но в моей судьбе он трижды сыграл существенную роль. Вообще, если происходило событие чрезвычайной важности, как было с картиной «Человек идет за солнцем» Калика, объединялись все — от самых мужественных до самых трусливых — и действовали монолитно. В этом смысле оттепель стала знаменательной полосой в нашей жизни.
Стариков раскололи, развели, особенно после войны, в период «малокартинья», когда каждый боялся не получить постановку, а молодые вообще ничего не снимали. Во время оттепели все сплотились. Я это видел. Как бы ни был хамоват Пырьев, какой бы он ни был дипломат и политик, он столько добра сделал для следующих поколений, не будучи даже профессором ВГИКа!
Совестью «Ленфильма» был Козинцев. Он часто ругал меня, и всегда в официальной обстановке. На худсовете, например. Но если он чувствовал, что ситуация складывается так, что может загубить человека неординарного, то он мог выступить и против собственного мнения.
Жить по законам, по которым жил Козинцев, не просто. Когда он что-нибудь не принимал в моем творчестве, я к этому относился с благодарностью. Над тем, что говорил Козинцев, всегда стоило задуматься.
<...> Должен сказать, что Козинцев сыграл большую роль в появлении «Республики ШКИД». Меня ведь поначалу пригласили всего лишь работником на сценарий, написанный Пантелеевым. Я в то время очутился в очень тяжелом положении, жил за счет того, что писал сценарии, но без фамилии. За это мне давали 50% гонорара. Я прочел сценарий — он сводился к истории [Мамочки] и пионерского движения, поговорил с Пантелеевым и столкнулся с человеком злым, явно ненавидящим книгу. Он всю жизнь ревновал своего соавтора Белых — писателя, человека легкого, с легким юмором. Главы книги они писали отдельно. Достоинства ее шли от молодости авторов. Жанр книги я определил как рассказ двух одноклассников, которые соревнуются друг с другом, вспоминая наиболее яркие эпизоды из своей жизни. Мне кажется, это «соревнование» выиграл Белых.
Мы сели с Женей Митько и за две недели написали двухсерийный сценарий. Осталось 3-4 процента от Пантелеева. Что вызвало у него более 200 замечаний. Но худсовет принял сценарий «на ура». Наши его читали как беллетристику. И тогда Иванов и Козинцев спросили на худсовете: «Почему Полока только литдоработчик? Он же режиссер по профессии. Пусть снимает». Так я стал снимать эту картину. <...>
Полока Г. Уважение к собственным традициям / Записала Г. Иконникова // Кинематограф оттепели. Книга первая.
М.: Материк, 2006.