— Собственно, играть тебе в этом сценарии нечего... — пробормотал я смущенно.
— Брось! — Луспекаев подмигнул мне и погрозил пальцем: — Набиваешь цену. <...>
— Правда! — растерялся я. — Там одни пацаны...
— Врешь! — захохотал Луспекаев. — Врешь!
— ...Есть, правда, одна ролишка!
— А-а-а! — обрадовался Луспекаев. — Что за ролишка?
— Учитель физкультуры Косталмед...
— Косталмед! — подхватил он и с удовольствием, вкусно повторил: — Косталмед! Нашел кого обманывать- я из Ростова... — Он сверлил меня своими насмешливыми бесовскими глазами. — Хитрый, тебе палец в рот не клади! <...> Ладно, рассказывай, в чем там дело.
Я вспоминаю этот наш разговор, и мне становится смешно. Он как две капли воды похож на сцену Ноздрева с Чичиковым, которую Луспекаев так сочно и убедительно сыграл через пять лет на телевидении. Это тем более смешно, что роли действительно не было. Косталмед появлялся в сценарии три раза и говорил одну фразу.
И я начал экспромтом сочинять роль. Возник образ могучего, спокойного великана, видящего в прошедших огонь и медные трубы уголовниках расшалившихся детишек, которых нужно просто вовремя пошлепать, и все будет в порядке. Так возникло косталмедовское «Не шалите!». Потом я стал вплетать придуманный характер в сюжет сценария; Косталмед, носитель политики «с позиции силы», вступал в конфликт с Викниксором, исповедовавшим доверие и самоуправление.
Поворотным пунктом в развитии характера Косталмеда должна была стать его дружба с самым маленьким и беззащитным шкидцем Савушкой. Добрый и безобидный Савушка неожиданно был уличен в преступлении: он безжалостно и умело крал хлеб у своих голодающих товарищей. Потрясенный этим открытием, Косталмед проклинает Савушку, но викниксоровское ребячье самоуправление докапывается до истины: Савушка был всего-навсего орудием в руках шкидского ростовщика Слоенова. Так должна была рухнуть косталмедовская доктрина силы и возродиться его дружба с Савушкой.
Чем больше я вглядывался в прекрасное луспекаевское лицо <...> тем больше разгоралась моя фантазия. Добрый молчаливый Косталмед тайно влюблялся в Эланлюм. Он ни на что не надеялся — это был пример бескорыстного рыцарского служения «прекрасной даме» <...>
В конце концов мы договорились, что я оставлю ему список и краткий конспект будущих сцен, а за день-два до очередной съемки буду вручать окончательный текст. <...>
[Вынос] С какой легкостью он импровизировал! Внешний облик нашли сразу. «Прототипами» стали для нас, с одной стороны, Иван Поддубный, а с другой — парадные памятники спортсменам. Так возник четкий, как будто облитый лаком пробор, идеально симметричные туго закрученные усы, толстый канадский свитер, галифе и блестящие краги. Только ботинки искали долго. Наконец были найдены бутсы на толстой подошве, напоминающие танки.
Не дожидаясь окончательного текста, Луспекаев забрасывал меня предложениями по поводу всех сцен, в том числе и тех, которые должны были сниматься через несколько месяцев. Особенно важной представлялась ему финальная сцена с Савушкой. Разоблаченный Савушка убежал из Шкиды. После долгих безуспешных поисков Косталмед находит Савушку в дальнем углу шкидского чердака и просит прощения у мальчишки за то, что не поверил ему. Луспекаев собирался довести эту сцену до трагической пронзительности, он хотел раскрыть в буффонной фигуре Косталмеда тему человеческого одиночества. <...>
По сравнению со съемками «Капроновых сетей» он теперь осторожнее выкладывал свои парадоксальные, эксцентрические предложения. <...>
— У меня тут мелькнула одна идея...
— Давай! — поощрял я. <...>
— Нет, все равно это снимать не будешь! Знаю я вас, киношников...
Наконец он выкладывал свои идеи.
— Ты понимаешь, когда Дзе ударил Косталмеда по голове табуреткой, тот даже не вздрогнул, ни боли, ни злости — каменное лицо. Даже не покосился в сторону Дзе, только потрогал свой знаменитый пробор: не нарушен ли. И, убедившись в этом, сказал не глядя: «Не шали!» <...>
Его фантазия возбуждала мою, и каждое его предложение обрастало новыми многочисленными подробностями.
В разгар съемок, когда и у него, и у меня окрепло ощущение, что роль, как говорится, «в кармане», к нему снова подкралась болезнь. <...> Наступил день, когда Луспекаев совсем не пришел на съемку. До конца картины мы его больше не увидели. <...>
Из первоначально задуманного характера удалось реализовать приблизительно одну пятую часть. Собирались протянуть через весь фильм историю конфликта с Викниксором, а снять успели только две фразы. Отношения с Савушкой были даны в материале только намеком. То же самое можно сказать о любви Косталмеда к Эланлюм: успели снять только проход и крохотный кусочек, когда Косталмед пытается покарать разбушевавшихся шкидцев за то, что они напугали его «прекрасную даму».
Я постарался сохранить в картине весь этот материал, но, несмотря на это, луспекаевская работа казалась для картины утраченной. Длина экранного времени ставила ее в ряд многочисленных эпизодических персонажей этого фильма.
Но вот «Республика Шкид» вышла на экраны. Нас, создателей фильма, сразу завалили письмами. <...> И вот что удивительно: много писали и о Косталмеде <...> Причем многие разглядели на экране то, что я считал нереализованным, вернее, недоснятым. Через два года фильм был представлен на конкурс Всесоюзного кинофестиваля в Ленинграде. И снова <...> много говорили и о Луспекаеве, причем даже иностранные корреспонденты, которые ничего не знали о больших луспекаевских работах в театре. К Луспекаеву обращались за интервью; его удивляло внимание к этой роли, его поражало, что в снятых кусочках мог проглядывать характер. В сохранившемся интервью в ленинградской «Кинонеделе» он с грустью говорит о сценах, которые не были сняты.
Полока Г. Луспекаев приходит в кино // Павел Луспекаев. Воспоминания об актере. Л.: Искусство. 1977.