Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
«Впечатление было настолько сильным…»
Похороны Сталина, ХХ съезд, ВГИК

<...> О XX съезде я услышал во ВГИКе, на пятом курсе. ВГИК в то время был еще не достроен и частично ютился в одном крыле студии имени Горького, Учебной студии не было, если не считать крохотного павильона на территории студии имени Горького, но зато состав студентов был великолепным, по-моему, за всю историю существования института — лучший. Достаточно сказать, что в мастерской Чиаурели учились Гофман, Скужевский, в мастерской Ромма — Митта, Тарковский, Шукшин, в мастерской Герасимова — Ордынский, Бочаров, Сегель. Всех не назовешь. А ярких актеров было еще больше: Рыбников, Ларионова, Меньшикова, Румянова, Конюхова, Нифонтова, Булгакова, Гурченко...

Чтение доклада Хрущева для режиссерского и актерского отделений проходило на третьем этаже, в аудитории № 300, самой большой в институте. Вместе со студентами сидели мастера, приехал даже Пырьев, который хотя и не преподавал во ВГИКе, но был председателем Государственной экзаменационной комиссии и у нас появлялся часто. Кстати, как-то он привез нам показать вторую серию «Ивана Грозного», которая тогда была на полке.

На это партсобрание были приглашены не только члены партии и комсомольцы, но и беспартийные. Впечатление от долгого чтения доклада и от реакции присутствующих складывалось странное — в аудитории почти все время царило гробовое молчание. Единственное — в тех местах, где Хрущев говорил о том, как Сталин, для того чтобы определить время наступления, нюхал землю, — по рядам прокатился легкий шумок. После собрания все также молча, тихо разошлись. А на следующий день всех удивил Женя Карелов. В прошлом он был секретарем райкома комсомола и, так же, как и его друг Вася Шукшин (который тоже был связан с партийной деятельностью), все годы во ВГИКе ходил в полувоенном костюме, этакой партийной униформе, а тут явился в зеленой велюровой шляпе, модном пальто с гигантскими плечами, узких брюках и ботинках на толстенной гофрированной подошве (настоящий стиляга с улицы Горького!), тем самым вычеркнув из жизни свое партийное прошлое. Шукшин же ходил в партийной униформе до конца пребывания во ВГИКе, в этом тоже была принципиальная позиция.

Громко то собрание мы не обсуждали. И не потому, что боялись, просто впечатление было настолько сильным, что требовалось время для его осмысления. Казалось, к этому письму мы должны были быть готовы (к 1956 году уже стало известно о каких-то фактах), но одно дело, когда о таких вещах говорят в коридорах, и совсем другое — когда о них сообщают официально.

Я вспоминаю, как в 1953 году, когда умер Сталин, весь ВГИК стихийно пошел колонной по проспекту Мира к Дому Союзов. Дошли до Сретенских ворот, но там уже стояло военное оцепление, и мы повернули в сторону Трубной площади, где и произошла позже страшная трагедия, были раздавлены многие люди. Чтобы прорваться в центр, вгиковцы полезли на стену Рождественского монастыря. Представляете, сколько людей были уверены, что эта смерть — национальная трагедия?

Я тоже провел там целую ночь. Я же режиссер, и мне хотелось видеть все самому... Близко к Трубной площади не подходил, но издалека видел все эти ужасы, слышал крики. Та страшная ночь прошла на моих глазах. И буквально через два с половиной года — XX съезд. Конечно, шок мы пережили мощнейший. А с другой стороны — это был взрыв свободомыслия, какой-то энергии, которая накапливалась в последние годы тоталитаризма. В институте беспрерывно митинговали, и когда вдруг арестовали двух студентов, тут же по аудиториям побежали гонцы с криком: «Наших арестовали!» В актовом зале устроили стихийный митинг, вытащили на руках из кабинета директора института (тогда был директор, а не ректор) и потребовали, чтобы он позвонил в КГБ, узнал, в чем дело. Бледный директор стал звонить куда-то, в конце концов выяснилось, что никакой политики нет, ребят поймали на спекуляции — они торговали иностранными ручками...

Надо сказать, что именно в 1950-е годы я перестал доверять тотальному мнению и официальной прессе, какие бы авторитеты за ними ни стояли. Они врали и тогда, врут и сегодня. Потому я всегда полагаюсь на собственное мнение и стремлюсь по любому вопросу выработать собственную позицию.

В конце 1950-х возникало множество предложений, по какому направлению должно развиваться советское киноискусство. Доминировало мнение, что нужно внедрить наш, отечественный, неореализм. Особенно активно на эту тему выступал Ордынский, говорил, что мы должны снимать на нашем материале «Похитителей велосипедов» — это позволит нам приблизиться к истинному искусству и международному уровню.

При всей моей любви к итальянскому неореализму, я это не поддерживал, считая, что нельзя на нашу почву бездумно переносить зарубежные течения. К тому же я больше увлекался Феллини, чем каноническим неореализмом.

Между прочим, именно на волне того подъема и возник тот ВГИК, который мы знаем. Мы с Тамазом Мелиава, ныне покойным, написали письмо в ЦК и «Комсомолку», где работали Андрей Аджубей и Натэлла Лордкипанидзе. Письмо опубликовали, но на этом мы не остановились и послали еще телеграмму Хрущеву, о том, что никакого подъема в кино быть не может, пока ВГИК находится в жалком положении. <...>

На основании этого заявления было принято государственное решение, и, как ни странно, все было сделано достаточно быстро. Жаль, правда, что на мой курс, который был выпускным, право снимать дипломы на производстве еще не распространялось — это смогли сделать только студенты следующей за нами мастерской Юткевича (где учились Алексей Сахаров, Эльдар Шенгелая, Тамаз Мелиава). Я же в качестве диплома снял во ВГИКе маленький телевизионный фильм, буквально за гроши, мало того, мне пришлось работать на нем и ассистентом, и 2-м режиссером. И потом, уже на производстве, я долго тянул эту лямку.

Кстати, не могу сказать, что и перестройка потом как-то изменила мою жизнь. Никакие внешние события не влияют на мою индивидуальность, ту же «Республику ШКИД» я вполне мог бы снять и в 1950-е годы. Я всегда был личностью для властей политически подозрительной, по своей манере я одиночка, не принадлежу к основному направлению нашего кино — ползучему реализму, предпочитаю монтаж аттракционов, трагическую буффонаду. В этом жанре кроме меня работало всего несколько талантливых режиссеров — Владимир Мотыль, Николай Рашеев, Резо Эсадзе («Любовь с первого взгляда»), Александр Митта (если иметь в виду ленту «Гори, гори, моя звезда» — большая, этапная картина, к сожалению, нашей критикой недооцененная).

...На советское кино съезд, конечно, оказал большое влияние. Правда, не надо забывать и такой момент — с конца 1940-х годов, еще до смерти Сталина, в Доме кино начали показывать итальянские неореалистические картины, интересные немецкие, японские фильмы. В советском кино это было время парадного, бесконфликтного, лакировочного «искусства», и вот — такой контраст.

Нас, студентов, на эти просмотры часто не пускали, мы пробирались через какие-то подвалы, лезли по крышам.

Со смертью Сталина все это накапливаемое стремление к подлинно реалистическому, жесткому искусству мгновенно вырвалось на свободу. Пошли и литературные открытия — тот же Солженицын... В результате у нас действительно появился доморощенный неореализм и затянулся надолго, а в это время во Франции уже была «новая волна», все более неожиданным становился Феллини... Вплоть до 1970-х годов мы все продолжали открывать какую-то новую правду в жизни. Психологический, неореалистический кинематограф Хуциева, Миронера и Кулиджанова вел к открытию новых сторон жизни, но при этом существенных формальных открытий не содержал. Формальных откровений вообще было немного. И потому я считаю принципиальным появление такого фильма, как «Летят журавли». Возможно, это высочайшая вершина нашего кино, мощный фактор, определивший развитие киноязыка во всем мире, а ведь никаких особых технических возможностей у Калатозова не было: в знаменитых кадрах, снятых с движения, камеру с помощью веревок поднимали наверх (даже краны в то время были дефицитными), и вдруг — такой результат!.. <...>

Сергеева Т. «...Реабилитировали личную тему в кино...» // Киноведческие записки. 2006. № 77.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera