Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Кино: Одна
Поделиться
Еще не звуковое, но уже звучащее
Григорий Козинцев о работе над картиной

Среди обстоятельств, влиявших на замысел фильма, было и еще одно: кончался век немого кино. Звукового еще не было, но Великого немого уже теснил совсем не великий, косноязычный. На закрытом просмотре показали первые зарубежные пробы; наши изобретатели Шорин и Тагер открыли лаборатории звукозаписи.

Мы обязательно хотели снимать фильм звуковым. Опыт музыки Шостаковича к «Новому Вавилону» необходимо было продолжать. Как и все наши товарищи, мы были против речи; диалог, казалось нам, вернет экран к сцене. Добытого — силы зрительной поэзии — отдавать было нельзя. Хотелось лишь усилить зрительные образы контрастом со звуковым рядом.

Завязка сценария была нарочито простой. Девушка, совсем еще юная, не сталкивавшаяся с какими-либо сложностями жизни, закончила педтехникум. Она счастлива. Она любит большой прекрасный город, где прожила всю свою недолгую жизнь, свою профессию, любит веселого парня-физкультурника.

Безбедное и бездумное существование нашей героини — первую часть фильма — хотелось выразить особой, иронически показанной поэтичностью обыденного. На предметный мир как бы переносились внутренняя идиллия девушки, наивная и пошловатая. Темные, трагически напряженные тона пластики «Нового Вавилона» сменились светлыми, в большинстве случаев солнечными кадрами.

Надо сказать, что в те времена чисто белый цвет считался для съемки по техническим причинам (ореолы) невозможным. В гардеробе студии висели особые кинорубашки и больничные кинохалаты, подкрашенные желтым. Перед Москвиным была поставлена первая задача: снять белое на светлом, белое платье на солнечной улице. Иронически высветленным захотелось сделать и звуковой ряд. Настроение девушки как бы переносилось на шумы города, по-особому окрашивало их. Временами должна была слышаться потешная песенка, не то мечты героини, не то бездумное сочетание первых попавшихся слов, пришедших ей в голову.

Кто же лучше Маршака (тогда все зачитывались его детскими стихами) смог бы написать такую песенку? Самуил Яковлевич согласился, стал импровизировать: не зря названия плохих, холодных месяцев заканчиваются дрожью — октяБРРР, нояБРРР, декаБРРР... И совсем иное май, июнь, июль — легкие, ласковые слова. Может быть, переименовать плохие месяцы, убрать из них БРРР, и погода зимой станет теплее? Но сложность в том, предупредил Самуил Яковлевич, что пишет он медленно. Перед разговором о сроках он хотел бы для примера прочесть нам стихотворение, занявшее год работы. Правда, он сам остался им доволен. Мы устроились поудобнее, приготовились слушать. Самуил Яковлевич вытянул губы и торжественно, с чувством прочел произведение полностью. Вот оно:

По проволоке дама
Идет как телеграмма.

С Маршаком мне удалось встретиться в работе позже. Он прекрасно перевел для спектакля Большого драматического театра имени Горького песни шута из «Короля Лира». А для «Одной» песенку написал Н. Заболоцкий (стихи не вошли в собрание сочинений). Мне хочется привести ее как пример тональности начала фильма, пародийно-наивного, важного по контрасту с реальностью жизни, открывшейся потом девушке.

Как хорошо, как хорошо,
Когда весна, когда светло.
Когда под вечер погулять,
Когда под утро крепко спать.
Когда одет, когда умыт
и чай на примусе кипит,
Проходит сон, проходит лень,
Приходит милый новый день.
Он очень-очень деловой,
Он очень-очень трудовой.
Но этот день, когда живешь,
Необычаен и хорош.
Когда хорош? Тогда хорош,
Когда ты вечером придешь,
Придешь гулять, придешь мечтать
И день весенний провожать.

Романс должен был впервые слышаться при особых обстоятельствах, и исполнение его предполагалось довольно своеобразное. Во время прогулки будущие молодожены останавливались у витрины, выбирали предметы для хозяйства. Прекрасный сервиз, как в сказке, обращал внимание на молодую пару, вступал в разговор. Чайники поворачивались к ним носиками и пели тоненькими фарфоровыми голосами: «Как хорошо, как хорошо!..» Чуть звеня, подпрыгивали и подпевали чашки и полоскательницы: «И чай на примусе кипит...» Гудели в такт автомобильные гудки: «Проходит сон, проходит лень...» Вызванивали трамваи: «Приходит милый новый день». Улица гулом голосов и всеми своими шумами подтверждала: «Но этот день, когда живешь, необычаен и хорош».

Концерт витрин и улиц переходил в кадры мечтаний девушки: огромный парадный класс с выкрашенными белой краской стенами, нарядные пионеры, учительница в светлом платье у прекрасной географической карты, только что принесенной из магазина,— все показательное, опрятное, светлое. Она и он — веселая молодая семья в стерильной кухне у сверкающего примуса, наконец, они вдвоем едут на трамвае. Но это особенный вагон, площадка разукрашена (как 1 Мая), убрана цветами. Когда они вскакивают на подножку, городской концерт переходит в торжественную кантату, вступают духовые и медные, гремит хор, цветы на площадке загораются, мигают яркими красками (кадры раскрашивали от руки), заливаются певцы: «Придешь гулять, придешь мечтать и день веселый провожать». Вагон уже не едет по рельсам, а летит высоко в небе, мимо кудрявых белых облаков. На этом заканчивалась пародийная образность, где реальность переходила (без каких-либо наплывов или шторок) в мечты, городскую сказку.

С неба девушка спустилась на землю. Кадр перехода был выбран тщательно. Улицу делила надвое тень от дома. Белая фигура перебегала улицу, скрывалась в подъезде Наробраза. Вместе с дипломом девушка получала и назначение в далекую деревню — там необходим учитель.

Иные звуки вступали в фильм: диктовка приказов, слова, чередующиеся со знаками препинания, стук пишущих машинок, металлический гул громкоговорителей, усиленный эхом на больших площадях. Призывы и лозунги, сводки, приказы, постановления. Тема времени, долга человека возникала на экране такой, какой ее воспринимала вначале героиня: назначение казалось ей бессердечным. Но как ни коротка была жизнь девушки, она сложилась в определенных общественных условиях, и колебания были недолгими; соболезнования гнусного старичка в приемной учреждения открыли глаза: девушка не стала просить о перемене назначения.

Резко менялся стиль фильма. По пыльной степи, по ухабам и выбоинам разбитых дорог трясся тарантас, запряженный парой. Учительница, измученная долгим путем, добиралась до места работы. Таким же путем, как и мы когда-то (во время поисков места для съемок), она подъехала к околице небольшого ойротского села. Возница придержал лошадей, учительница вылезла из повозки. Зловещая лошадиная шкура высилась над избами и юртами.

Девушка из современного города въехала в древний мир. С городским чемоданом в одной руке и пачкой книг в другой она шла мимо юрт. Деревянной кувалдой молотили зерно, издали доносился истошный вой: занимался своим темным делом шаман. Здесь была развалившаяся изба с дырой в крыше — место для школы; поселковый бюрократ с неподвижными глазами и бессмысленной усмешкой (его отлично играл С. Герасимов) у входа в свой дом неторопливо ваксил сапоги, пропуская мимо ушей взволнованные слова учительницы.

Девушка недолго грустила, она была привязана к своей работе; смышленые деревенские ребятишки пришлись ей по душе. Дело пошло. Но местный бай — владелец отары овец — нуждался в школьниках: пришла пора выгонять стада на пастбища. Девушка вступала в сражение. Мечты о картинной школе с игрушечными пионерами сменялись реальностью труда в нелегкие годы, в условиях дикости и равнодушия.

Бая играл китаец, торговавший на ленинградском базаре бумажными игрушками. Его внешность отлично подходила к образу. Работа с таким артистом оказалась нелегкой, по-русски он понимал плохо. Но ничего, общий язык мы нашли. Не надеясь на новую профессию, артист продолжал в селе свою торговлю; бумажные веера и шарики, подпрыгивающие на резинке, вошли в быт деревни. Мы продолжали поиски «величины». Обыденный случай хотелось вывести за бытовые рамки. Пейзаж в сцене гибели учительницы должен был приобрести трагический характер. Мы снимали на покрытом льдом Байкале. В продолжение многих дней мы часами выжидали, когда солнце выходит и прячется за тучами,— Москвин снимал в эти короткие мгновения (обычно при такой погоде съемки отменялись из-за неустойчивости освещения); накапливались кадры — гигантские тени, как черные крылья, проносились по замерзшему озеру, преследуя девушку.

Звуковая сторона была достаточно сложна. Простейшие звуки получали в сценарии свое развитие, жизненные шумы вырастали до обобщений. Во дворе ленинградского дома, где жила девушка, по утрам играла шарманка (тогда это было обычным). Шостакович сочинил «галоп» (его переписали на валик); шарманочная тема потом переходила в оркестровую разработку. Вместе с девушкой, как бы ее сопровождая, переезжала в далекую деревню и легкомысленная городская мелодия: память о бездумном прошлом. Звуковая ткань эпизода приезда учительницы была сложной. Девушка устраивалась, разбирала вещи; неожиданно звонил будильник, а потом слышался и далекий городской шарманочный напев. В веселый мотив грубыми ударами вторгался бубен и хриплый вой шамана (подлинная запись), стучал и скрипел снаряд для перемокли зерна (подлинная запись), и затем, как бы прошивая звуковую ткань, возникала фраза деревянных и флейты — голос бая, сочиненный Шостаковичем. Голос, дребезжащий и старческий, не раз проходил сквозь фильм, усиливался, набирал мощь. Были сцены, где звук вел тему. Возникал диалог действующего лица (только изображение) и бездушной силы (только звук).

Когда мы вернулись, знаки новой технической эры уже были видны. Они ужасали. На самом шумном дворе «Ленфильма» в ателье с тонкими стенками монтировалась громоздкая аппаратура. Люди неведомых специальностей потребовали сценарий. Оказалось, чтобы получить в фильме звук шагов, необходимы особые приборы; подлинный удар палкой по полу или же звон реального будильника не получается — утверждали специалисты по звуку. ‹…›

Мы приступили к звукозаписи. В нескольких сценах хотелось усилить решающие места громко сказанной фразой. Однако даже отдельные кадры не удалось снять синхронно: шум камеры заглушал голос. На камеру надели огромный полярный ватник: шум изменил характер, но записывался не менее отчетливо. Тогда была сооружена несуразная будка на колесах, она напоминала по внешности пивной ларек. Внутренность будки обили толстой стеганой байкой противного голубого цвета. В ларек с трудом втаскивали камеру: снимать нужно было через оконное стекло. Сперва долго уговаривались с звуковиками, сидевшими в отдельной комнате, о сигналах начала съемки. Зажигались панические красные огни, завывала сирена, звуковики и мы расходились по своим помещениям (они в комнату, мы с Москвиным — в будку); двери задраивали, как вход в подводную лодку.

После «Одной» у нас установилась прочная репутация. Мы считались художниками холодными, погрязшими в стилизации и эстетстве. Комиссия, обследовавшая «Ленфильм», вынесла нам выговор «за проявленный в съемках формализм». Но нам было не до обид. Мы уже работали над новым сценарием. Условное название его было «Большевик».

Козинцев Г. Глубокий экран // Козинцев Г. Собрание сочинений:
В 5 т. Т. 1. Л.: Искусство, 1982.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera