Среди обстоятельств, влиявших на замысел фильма, было и еще одно: кончался век немого кино. Звукового еще не было, но Великого немого уже теснил совсем не великий, косноязычный. На закрытом просмотре показали первые зарубежные пробы; наши изобретатели Шорин и Тагер открыли лаборатории звукозаписи.
Мы обязательно хотели снимать фильм звуковым. Опыт музыки Шостаковича к «Новому Вавилону» необходимо было продолжать. Как и все наши товарищи, мы были против речи; диалог, казалось нам, вернет экран к сцене. Добытого — силы зрительной поэзии — отдавать было нельзя. Хотелось лишь усилить зрительные образы контрастом со звуковым рядом.
Завязка сценария была нарочито простой. Девушка, совсем еще юная, не сталкивавшаяся с какими-либо сложностями жизни, закончила педтехникум. Она счастлива. Она любит большой прекрасный город, где прожила всю свою недолгую жизнь, свою профессию, любит веселого парня-физкультурника.
Безбедное и бездумное существование нашей героини — первую часть фильма — хотелось выразить особой, иронически показанной поэтичностью обыденного. На предметный мир как бы переносились внутренняя идиллия девушки, наивная и пошловатая. Темные, трагически напряженные тона пластики «Нового Вавилона» сменились светлыми, в большинстве случаев солнечными кадрами.
Надо сказать, что в те времена чисто белый цвет считался для съемки по техническим причинам (ореолы) невозможным. В гардеробе студии висели особые кинорубашки и больничные кинохалаты, подкрашенные желтым. Перед Москвиным была поставлена первая задача: снять белое на светлом, белое платье на солнечной улице. Иронически высветленным захотелось сделать и звуковой ряд. Настроение девушки как бы переносилось на шумы города, по-особому окрашивало их. Временами должна была слышаться потешная песенка, не то мечты героини, не то бездумное сочетание первых попавшихся слов, пришедших ей в голову.
Кто же лучше Маршака (тогда все зачитывались его детскими стихами) смог бы написать такую песенку? Самуил Яковлевич согласился, стал импровизировать: не зря названия плохих, холодных месяцев заканчиваются дрожью — октяБРРР, нояБРРР, декаБРРР... И совсем иное май, июнь, июль — легкие, ласковые слова. Может быть, переименовать плохие месяцы, убрать из них БРРР, и погода зимой станет теплее? Но сложность в том, предупредил Самуил Яковлевич, что пишет он медленно. Перед разговором о сроках он хотел бы для примера прочесть нам стихотворение, занявшее год работы. Правда, он сам остался им доволен. Мы устроились поудобнее, приготовились слушать. Самуил Яковлевич вытянул губы и торжественно, с чувством прочел произведение полностью. Вот оно:
По проволоке дама
Идет как телеграмма.
С Маршаком мне удалось встретиться в работе позже. Он прекрасно перевел для спектакля Большого драматического театра имени Горького песни шута из «Короля Лира». А для «Одной» песенку написал Н. Заболоцкий (стихи не вошли в собрание сочинений). Мне хочется привести ее как пример тональности начала фильма, пародийно-наивного, важного по контрасту с реальностью жизни, открывшейся потом девушке.
Как хорошо, как хорошо,
Когда весна, когда светло.
Когда под вечер погулять,
Когда под утро крепко спать.
Когда одет, когда умыт
и чай на примусе кипит,
Проходит сон, проходит лень,
Приходит милый новый день.
Он очень-очень деловой,
Он очень-очень трудовой.
Но этот день, когда живешь,
Необычаен и хорош.
Когда хорош? Тогда хорош,
Когда ты вечером придешь,
Придешь гулять, придешь мечтать
И день весенний провожать.
Романс должен был впервые слышаться при особых обстоятельствах, и исполнение его предполагалось довольно своеобразное. Во время прогулки будущие молодожены останавливались у витрины, выбирали предметы для хозяйства. Прекрасный сервиз, как в сказке, обращал внимание на молодую пару, вступал в разговор. Чайники поворачивались к ним носиками и пели тоненькими фарфоровыми голосами: «Как хорошо, как хорошо!..» Чуть звеня, подпрыгивали и подпевали чашки и полоскательницы: «И чай на примусе кипит...» Гудели в такт автомобильные гудки: «Проходит сон, проходит лень...» Вызванивали трамваи: «Приходит милый новый день». Улица гулом голосов и всеми своими шумами подтверждала: «Но этот день, когда живешь, необычаен и хорош».
Концерт витрин и улиц переходил в кадры мечтаний девушки: огромный парадный класс с выкрашенными белой краской стенами, нарядные пионеры, учительница в светлом платье у прекрасной географической карты, только что принесенной из магазина,— все показательное, опрятное, светлое. Она и он — веселая молодая семья в стерильной кухне у сверкающего примуса, наконец, они вдвоем едут на трамвае. Но это особенный вагон, площадка разукрашена (как 1 Мая), убрана цветами. Когда они вскакивают на подножку, городской концерт переходит в торжественную кантату, вступают духовые и медные, гремит хор, цветы на площадке загораются, мигают яркими красками (кадры раскрашивали от руки), заливаются певцы: «Придешь гулять, придешь мечтать и день веселый провожать». Вагон уже не едет по рельсам, а летит высоко в небе, мимо кудрявых белых облаков. На этом заканчивалась пародийная образность, где реальность переходила (без каких-либо наплывов или шторок) в мечты, городскую сказку.
С неба девушка спустилась на землю. Кадр перехода был выбран тщательно. Улицу делила надвое тень от дома. Белая фигура перебегала улицу, скрывалась в подъезде Наробраза. Вместе с дипломом девушка получала и назначение в далекую деревню — там необходим учитель.
Иные звуки вступали в фильм: диктовка приказов, слова, чередующиеся со знаками препинания, стук пишущих машинок, металлический гул громкоговорителей, усиленный эхом на больших площадях. Призывы и лозунги, сводки, приказы, постановления. Тема времени, долга человека возникала на экране такой, какой ее воспринимала вначале героиня: назначение казалось ей бессердечным. Но как ни коротка была жизнь девушки, она сложилась в определенных общественных условиях, и колебания были недолгими; соболезнования гнусного старичка в приемной учреждения открыли глаза: девушка не стала просить о перемене назначения.
Резко менялся стиль фильма. По пыльной степи, по ухабам и выбоинам разбитых дорог трясся тарантас, запряженный парой. Учительница, измученная долгим путем, добиралась до места работы. Таким же путем, как и мы когда-то (во время поисков места для съемок), она подъехала к околице небольшого ойротского села. Возница придержал лошадей, учительница вылезла из повозки. Зловещая лошадиная шкура высилась над избами и юртами.
Девушка из современного города въехала в древний мир. С городским чемоданом в одной руке и пачкой книг в другой она шла мимо юрт. Деревянной кувалдой молотили зерно, издали доносился истошный вой: занимался своим темным делом шаман. Здесь была развалившаяся изба с дырой в крыше — место для школы; поселковый бюрократ с неподвижными глазами и бессмысленной усмешкой (его отлично играл С. Герасимов) у входа в свой дом неторопливо ваксил сапоги, пропуская мимо ушей взволнованные слова учительницы.
Девушка недолго грустила, она была привязана к своей работе; смышленые деревенские ребятишки пришлись ей по душе. Дело пошло. Но местный бай — владелец отары овец — нуждался в школьниках: пришла пора выгонять стада на пастбища. Девушка вступала в сражение. Мечты о картинной школе с игрушечными пионерами сменялись реальностью труда в нелегкие годы, в условиях дикости и равнодушия.
Бая играл китаец, торговавший на ленинградском базаре бумажными игрушками. Его внешность отлично подходила к образу. Работа с таким артистом оказалась нелегкой, по-русски он понимал плохо. Но ничего, общий язык мы нашли. Не надеясь на новую профессию, артист продолжал в селе свою торговлю; бумажные веера и шарики, подпрыгивающие на резинке, вошли в быт деревни. Мы продолжали поиски «величины». Обыденный случай хотелось вывести за бытовые рамки. Пейзаж в сцене гибели учительницы должен был приобрести трагический характер. Мы снимали на покрытом льдом Байкале. В продолжение многих дней мы часами выжидали, когда солнце выходит и прячется за тучами,— Москвин снимал в эти короткие мгновения (обычно при такой погоде съемки отменялись из-за неустойчивости освещения); накапливались кадры — гигантские тени, как черные крылья, проносились по замерзшему озеру, преследуя девушку.
Звуковая сторона была достаточно сложна. Простейшие звуки получали в сценарии свое развитие, жизненные шумы вырастали до обобщений. Во дворе ленинградского дома, где жила девушка, по утрам играла шарманка (тогда это было обычным). Шостакович сочинил «галоп» (его переписали на валик); шарманочная тема потом переходила в оркестровую разработку. Вместе с девушкой, как бы ее сопровождая, переезжала в далекую деревню и легкомысленная городская мелодия: память о бездумном прошлом. Звуковая ткань эпизода приезда учительницы была сложной. Девушка устраивалась, разбирала вещи; неожиданно звонил будильник, а потом слышался и далекий городской шарманочный напев. В веселый мотив грубыми ударами вторгался бубен и хриплый вой шамана (подлинная запись), стучал и скрипел снаряд для перемокли зерна (подлинная запись), и затем, как бы прошивая звуковую ткань, возникала фраза деревянных и флейты — голос бая, сочиненный Шостаковичем. Голос, дребезжащий и старческий, не раз проходил сквозь фильм, усиливался, набирал мощь. Были сцены, где звук вел тему. Возникал диалог действующего лица (только изображение) и бездушной силы (только звук).
Когда мы вернулись, знаки новой технической эры уже были видны. Они ужасали. На самом шумном дворе «Ленфильма» в ателье с тонкими стенками монтировалась громоздкая аппаратура. Люди неведомых специальностей потребовали сценарий. Оказалось, чтобы получить в фильме звук шагов, необходимы особые приборы; подлинный удар палкой по полу или же звон реального будильника не получается — утверждали специалисты по звуку. ‹…›
Мы приступили к звукозаписи. В нескольких сценах хотелось усилить решающие места громко сказанной фразой. Однако даже отдельные кадры не удалось снять синхронно: шум камеры заглушал голос. На камеру надели огромный полярный ватник: шум изменил характер, но записывался не менее отчетливо. Тогда была сооружена несуразная будка на колесах, она напоминала по внешности пивной ларек. Внутренность будки обили толстой стеганой байкой противного голубого цвета. В ларек с трудом втаскивали камеру: снимать нужно было через оконное стекло. Сперва долго уговаривались с звуковиками, сидевшими в отдельной комнате, о сигналах начала съемки. Зажигались панические красные огни, завывала сирена, звуковики и мы расходились по своим помещениям (они в комнату, мы с Москвиным — в будку); двери задраивали, как вход в подводную лодку.
После «Одной» у нас установилась прочная репутация. Мы считались художниками холодными, погрязшими в стилизации и эстетстве. Комиссия, обследовавшая «Ленфильм», вынесла нам выговор «за проявленный в съемках формализм». Но нам было не до обид. Мы уже работали над новым сценарием. Условное название его было «Большевик».
Козинцев Г. Глубокий экран // Козинцев Г. Собрание сочинений:
В 5 т. Т. 1. Л.: Искусство, 1982.