Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
2023
Таймлайн
19122023
0 материалов
Поделиться
Таганки больше нет

Раскол в Таганке стал последней стадией краха режиссерского театра 70-х. Симбиоз академизма с гиньолем, площади с библиотекой в 90-х годах оказался абсолютно неуместен: мужик прекратил носить с базара Белинского и Гоголя, разночинец тоже ушел из народа и стал все сильнее обособляться, что привело к созданию жесткой сословной морали.

Это больно ударило режиссеров любимо-спесивцевской школы, всю жизнь бравших зрителя криком, свечками, тельняшками и прочим полухудожественным электрошоком (последняя попытка поженить оперный театр с борделем была явлена Вячеславом Спесивцевым на конкурсе «Мисс Бюст—93» праздника газеты «Московский комсомолец». Актеров, пытавшихся в перерывах между демонстрацией бюстов читать классические монологи, диким свистом сдули со сцены).

Крушение стиля ранило мэтров особенно сильно еще и потому, что для лидеров театра нахрапа прижизненное обожествление особенно характерно. С возрастом у них начисто пропадает рефлексия и в любой неудаче видятся лишь зависть и интриги, интриги и зависть.

28 июня арбитражный суд г. Москвы документально удостоверил крах, подтвердив решение о разделе театра.

Любимов пригрозил уехать.

Никто не испугался.

Шел девяносто третий год.

<...>

Эх, Таганка-интриганка...
Царей не убивают зря.

Не бывает такого, чтоб без огня, да вдруг дым.

Хоть Николая Романова, хоть Николая Чаушеску, хоть Людовика XVI — не бывает. Семью — сто раз зря, но чтоб на царя столько набожного народу поднять — это очень надо расстараться.

И революции зря не случаются. Просто по закону больших объемов.

Это я к тому, что Юрий Петрович Любимов на Таганке — царь, бог и воинский начальник, и иного и быть не могло, ибо авторский театр всегда жил на диктате.

А на него, помазанника, полтруппы поперло. Почему бы?

Догадайтесь с трех раз.

Догадались? Поехали дальше.

Не бывает расколов в плохих театрах. Оттуда просто уходят хорошие люди, которых не наберется на раскол.

Не бывает расколов в хороших театрах. Оттуда просто удаляют плохих людей, которых тоже не набирается.

Расколы случаются в театрах, бывших хорошими. С репутацией. С волнами былой славы. Со шлейфом людских привязанностей. Касается и газет, и киногрупп, и телередакций.

Сейчас вообще время вчерашних репутаций и былых заслуг. В глазах театральной и читающей общественности конфликт в Таганке выглядит следующим образом: справа — автор антипорнографического указа и исполнитель роли Ленина, красноперый министр культуры Николай Губенко. Слева — Мастер, Творец, Буревестник революции Юрий Любимов.

Как будто Губенко не ставил «Подранков», а Любимов не плясал в ансамбле НКВД. А Ельцин вообще был кандидатом в члены Политбюро. Ну и что? Как будто в этой стране есть хоть один человек, который не клялся на верность Коммунистической партии. Забыли, как в пионеры принимают? Прочтите еще раз торжественное обещание.

Между тем в 1989 году Губенко собрал театр по осколкам, помирил сто раз переругавшуюся команду, вернул людей из «Современника». И Любимова в страну вернул тоже он, и поселил в своем, между прочим, доме. Подлый министр культуры, отговаривавший нас ходить на антикоммунистические шествия.

И уж совсем неприлично укорять его теперь, задним числом, за апелляции к светлому уму Леонида Ильича. Человек спасал спектакль, общее дело, никого при этом не резал и не продавал.

А вот Художник-то как раз и бортанул труппу не далее как в 1984-м. Поматросил и бросил.

Тогда это выглядело несколько в ином свете. Гневный голос. Сатрапы. Послушный им народ. Родины лишили. А результат?

Два зайца на поясе. Там — имя-ореол-постановки-доллары. Здесь — терновый венец изгнанника. Вернусь — собаку бездомную буду разглядывать, под почтительное щелканье фотокамер.

Ну да. Он возвысил голос — а невыездными-непечатными стали его люди. Работы лишали, закрывая один за другим спектакли, — их. Арестовывали — Смехова. Хоть и на три дня.

За смелый голос командира расплатилась армия. Сегодня многие считают это предательством. «Можно сколько угодно вставать в позу короля Лира, — говорил Леонид Филатов, — только не выходит, короля Лира предали собственные дети, а тут все было наоборот».

Наверно, это было не так. Просто сытый гений не подумал о голодных марионетках. Не захотел подумать. Поступиться граном правды ради какой-то сотни человек с очень маленькой буквы, которые ему абсолютно всем обязаны и почти все ни разу не снимались в кино.

Зачинщик и заступник, способный от Капицы позвонить по вертушке самому генсеку, перешел линию фронта, да и махнул рукой: гори огнем!

И надеяться стало не на кого.

Красная Армия в лице Михаила Горбачева еще только седлала коней.

Лучшие годы нашей жизни
Весь мой десятый прошел под знаком красного квадратика «Таганка. Вознесенский. Из носа ночью — кровь», — писал тогда в поэтической автобиографии непутевый сын первого зампреда КГБ Сергей Бобков.

Я срывался со всех уроков, мел трюм сцены, помогал костюмерам, таскал ящики с газировкой в буфет, «ты уже убежал, бой!» — не за деньги — за спектакли. Грузил мусорку, раскатывал ковровые дорожки, кормил петуха, ветерана сцены, партнера Высоцкого по «Гамлету». Петух орал. Ему курятинки хотелось.

Кровавые капли текли по белой двери, отгородившей Раскольникова от людей. Прямо в морду светили фонарем вахтеры Дома на набережной. Пять Пушкиных — Филатов, Дыховичный, Золотухин, Джабраилов, кто еще? — облепив почтовый экипаж, стремглав неслись в ссылку, не переставая лорнировать сидевших в партере дам с коленками.

Программки уже выходили шершавые — наспех настриженные без имени главного. Режим вовсю набирал штрафные очки в глазах юного комсомольца. Этот театр, этот режиссер делали из меня — меня.

На третий день службы в жутком чеченском полку ко мне подошел черпак-тяжелогаубичник из Киева и спросил: «Ты москвич, который смотрел „Мастера и Маргариту“ на Таганке?» Мы дружили всю армию, дружим и сейчас.

Не все так просто.

Нелучшие годы нашей жизни
Не все так просто.

Филатов говорит: «Бергман был изгнан за неуплату налогов в стране, где Бергман был один. И никто не возмутился. Потому что налоги надо платить».

Сегодня в гражданской войне со своим полцарством Любимов пользуется некорректным, зато неотразимым аргументом: «Я — Любимов!» Трудно спорить.

«Где были вы, молодые, те журналисты, что пишут сейчас о Таганке, когда я, Сахаров, Солженицын двигали эту стену?» — так примерно заявил он в ночном выпуске «Пресс-экспресса».

Ну, во-первых, весь сезон—91, когда холодная война закончилась и в стране настал черед встречного боя, здесь были мы, молодые, тогда как Юрий Петрович прохлаждался на мальорках, коротая время в ультиматумах советскому правительству — до каких пор он в эту страну не вернется. Не приеду в Россию, пока в Вильнюсе танки, — на тебе, убрали танки. А теперь ноги моей не будет в России, пока у власти коммунисты, — раз — коммунистов нету.

Так барон Мюнхгаузен с Англией воевал: «Предоставили независимость Североамериканским Штатам до четырех часов пополудни? Успели. Их счастье».

Во-вторых, нечего наутро после атаки падать на остывший пулемет. Почему-то Сахаров ни разу не говорил: «Когда мы с Любимовым...» Почему? Потому что Сахарова сослали в Горький, а Любимова в Лондон. Потому что Солженицын, отсидев восемь лет, написал книгу книг, бессмертную прививку от левизны, и был на самом деле вышвырнут из страны — а Любимов, глава антисоветского театра, чем он так теперь козыряет, прожил долгую и счастливую творческую жизнь и даже был накоротке с вождями. Сахаров восстал, потому что в Афганистан ввели войска. Любимов восстал, потому что у него закрыли три спектакля.

Есть разница?

Есть. То ли дырки большие, то ли гвозди маленькие, а не удерживается Юрий Петрович на кресте, ну никак.

Диссидентского стажа — ноль целых.

Борьба — только разрешенная отделом культуры горкома.

Пять лет решающей драки — мимо.

«И стреляли в меня, и ножи совали не меньше, чем в тебя», — говорил Шарапов.

Эх, Таганка-чистоганка
Новость, что у раскольников коноводит Филатов, заставила прильнуть ухом к сваре. Леонид Алексеевич — человек отдельный. Едва ли не единственный из коллег своего полета не пляшет на задних лапах за сахар в гостях у хозяев жизни. Распространенное убеждение, что все артисты тупые, его никаким боком не касается. Ироничен и речист. Сам пишет, сам снимает — отсюда нетрадиционная самостоятельность суждений. Он уже играл режиссера, у которого умирает артист, который холодно выжимает слезы любви из пустой актрисы, который режет по живому.

Он понимает. Он бы зря не встрял.

Изо всех сукиных детей он, может, и сукино, да не дите.

Ему слово.

«Он думает только о коробке.

За четыре года в двухзальном театре поставлено четыре спектакля, из них три — ремейки сделанных на Западе, подготовленные за три недели „тяп-ляп“. Зато театр не менее пяти раз сдавался в аренду гостям. За доллары. Залы постоянно арендуют „Новая опера“ Колобова, труппа Аллы Сигаловой, другие. Помещение, отгроханное к началу восьмидесятых, с новейшей сценической механикой, — это ж Клондайк, Эльдорадо! — как Жеглов говорил... Из долларовых сумм есть возможность платить сносную зарплату артистам, поддерживая видимость существования».

Артисты не хотят. Многие. А с ними половина технических служб. За раздел проголосовало 146 человек — более половины театра.

Вот вкратце и вся смута.

«Дайте мастеру творить!» — негодуют авторы интервью, обильно раздаваемых Любимовым. А вызванный им же отряд муниципальной милиции не пускает на сцену Николая Губенко. А времена, когда в день шли два спектакля, ныне благополучно забыты.

«Дайте ему спокойно умереть!» — продолжают сторонники. Тем временем умирают другие. Был и такой прискорбный факт. Очень бы не хотелось связывать смерть костюмерши Ростовцевой с утренним матерным разносом у главного...

«Мы просим вас защитить нашего учителя от оскорбительных притязаний Губенко Н. Н. на раздел театра на Таганке, что в течение года создает невыносимые условия для творческой атмосферы и жизни театра», — гласят листовки, раздаваемые «любимовцами» в антрактах зрителям. А две раскольницы уже уволены. А охрана пункта обмена валюты, открытого в здании театра, периодически выгоняет оппозиционеров из репетиционных, объясняя, что лишь на таких условиях Любимов сдал им закуток. А играющий народный артист Филатов получает зарплату в пять тысяч рублей (данные на январь). А жена его, заслуженная артистка Нина Шацкая, — три с половиной. При среднетеатральной 15–16. Нормально?

Ну и чего надо этому «страшному народцу» с двумя добрыми молодцами во главе? Свободы. Отделиться, как взрослым сыновьям от самодура-папаши. Оставить ему имя театра, марку, славу и уйти на сопредельную территорию — пустующую сцену того же театра. И там работать. Делать спектакли с побегайцами уже изъявили желание Сергей Соловьев и Никита Михалков — обоих с недавних пор потянуло на театральную режиссуру.

Они хотят уйти в одиночное плавание: появляться в театре, выходить на сцену уже невмочь — это в доме, которому отданы лучшие годы! Свободное время коротают в кафешке за углом, где их знают и пускают в нерабочее время.

Оставшиеся на берегу отстаивают за Любимовым право сеньора Увольнять, лишать, володеть и править, как пожелается.

Скажу честно: гиблое это дело — лезть третьим в такие разборки.

Вот никто и не лезет.

Заседание малого Моссовета по самоопределению таганцев откладывалось дважды. Позиция мэра Лужкова однозначна; «Таганку делить не будем».

Эх, Таганка-оборванка...
«Любому театру отпущено двадцать лет», — говорил умный старик. Даже если не начнет сбоить — через двадцать лет это будет совсем другой театр.

Двадцать лет — срок творческой дееспособности. Плюс-минус пять. Дальше дороги нет. К сожалению, главреж престижного театра — титул более пожизненный, нежели трон генерального секретаря. То же самое давно уже происходило в театре кукол, где последней премьере скоро червонец стукнет.

Таганки больше нет.

Есть маленький красный квадратик, знак «рот фронт» с пальцами фигой и красивая, художественно растрепанная легенда. Все было гораздо паршивей. Как воспоминания о славных студенческих «сломах» у входа в театр: романтика, ночь, стенка на стенку, без рук, только надо помнить, что половина в этих стенках — вузовская фарца, дравшая с товарищей по четвертному за два билета. Есть икона, навеки связанная с именем театра. Вовремя умерший (20+5!) божий человек, кесарь и слесарь, и мореплаватель, и плотник. Владимир Высоцкий. Артист театра. Есть вконец рассорившаяся, чужая друг другу семья, раз в год собирающаяся на день рождения погибшего брата — стараясь не встречаться глазами. Спасает школа, позволяющая на три часа забыть себя, довести песню до конца и в такт.

Еще есть красное здание у метро.

Все.

Горелов Д. Таганка-93: холстина с нарисованным очагом // Столица. 1993. № 30. С. 54-57.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera