Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
2023
Таймлайн
19122023
0 материалов
Поделиться
Пушкин был фигурой статный, чудны волосы вились

Роман Балаян снял, по-моему, очень скучный фильм.

Знаю, звучит не слишком правдоподобно, ибо — кто? Постановщик справедливо нашумевших «Полетов во не и наяву». Да и сценарист — из мастеров. Рустам Ибрагимбеков. А актеры? Янковский, Абдулов. Збруев...

Тем не менее тоскливо. Порою до того, что во время сеанса ловишь себя на малопристойном жесте: невольной украдкой рука с часами тянется к глазам.

И это первый повод для растерянности. Есть и второй.

В изумительной прозе художника Константина Коровина устами его подручного, маляра Василия Белова изложена доморощенная легенда, фантазия, байка, из тех, что всегда реяли вокруг имени Пушкина.

«... — Знаем; сочинитель. Его вот застрелили.

— Зря, — говорю я, — дуэль была.

— Эх, да, — сказал Василий, рукой взял себя за рот и так значительно серьезно сказал: — Ну да, скажут вам... Господа-то не скажут правду-то... а мы-то знаем... Он такие песни зачал сочинять, прямо вот беда. А студенты народ озорной, только дай им, сейчас запоют. Ну, и вот его за это шабаш... А вот отчего это он без шапки стоит, знаете ли? — вдруг спросил меня Василий и. смотря на меня, прищурил хитро один глаз.

— Нет, не знаю, — удивился я. — Отчего?

А вот потому и голову наклонил, и без шапки, значит, стоял, и говорит, значит: „Прости, говорит, меня, народ православный...“

— Что ты, Василий. Кто это тебе сказал?

— Чего сказал... Там написано, на памятнике сбоку.

— Да что ты, Василий, где? Там не это написано.

— Нет, написано. Слух пройдет по всему народу, вот что. А ты уж смекай, как знаешь».

Чудесно!

Есть милая загадочность (то есть разгадок предостаточно, а загадочность остается и останется) в том, что не только этакая наивность, но и степень ее, казалось бы, заслуживающая более жесткого определения, прикасаясь к пушкинскому имени, к пушкинской славе, сами знаете, становится частью его, как нынче выражаются, ауры, перенимая обаяние гения. Массовое сознание, обиход, то, что прежде называли «улица», не опошляют драгоценнейшего из имен русской культуры, — если, конечно, нет опошления сознательно-злонамеренного, — и, допустим, есть ли обида для Пушкина в той абракадабре, которую весело твердит грамотей Петруха из рассказа Толстого «Хозяин и работник», полузаучивший знаменитые строки «по Паульсону»? «Буря с мглою небо скроить, вихри снежные крутять, аж как зверь она завоить, аж заплачеть как дитё». Негодовать на это, — уподобиться пушкинскому же Сальери, раздраженному пришельцем с улицы венской, слепым «скрыпэчом», пиликающим моцартовскую мелодию. Сам гений, сам Моцарт не раздражен: он смеётся. От души.

В фильме «Храни меня, мой талисман», который выстроен «вокруг Пушкина», а снят в Болдине, старые крестьянки поют, к примеру: «Пушкин был фигурой статный, чудны волосы вились, все мечты и сказки Саши наяву теперь сбылись» — и это трогательно, это, скажу даже, по-своему истинно, ибо не прикидывается ничем из того, чем не является. Это естественный и оттого нормальный уровень восприятия, чего фильм, сдается, оценить не смог. Или не захотел.

Но остерегусь забегать наперед собственной мысли.

Итак, нынешнее Болдино. Подготовка к Пушкинскому празднику, Двое приезжих — журналисты, влюбленные Он и Она, Алексей и Таня. И некто третий. Климов, высмотревший молоденькую подругу, с хищной осторожностью преследующий ее и, как говорится, охмуряющий ее немолодого друга — в том числе с помощью экскурсов в окрестности расхожего пушкиноведения. Дескать, что, если бы Пушкина вызвал к барьеру Воронцов, приревновав к Елизавете Ксаверьевне? А? и Пушкин оказывается в ситуации Дантеса. Как тут с нравственностью?

Парабола, как выражаются литературоведы, В переводе — притча, сопоставление, вплоть до того, что новоявленный соблазнитель, профессионально сделав свое дело, не удержится и подарит поверженному сопернику кличку, больно отзывающуюся в нас глумливым «дипломом», преследовавшим мужа Натальи Николаевны; «Рогоносик!» Вплоть до анахроничной ныне дуэли, на которую Алексей вызовет Климова (пистолеты Лепажа заменит охотничья двустволка), — разве что кончится этот поединок постыдно. Климов, полный сознания своей неуязвимости, не перестанет глумиться со всей силой раскованности и даже, таланта, отпущенного Александру Абдулову, а Алексей плюхнется в лужу. Буквально упадет от перенапряжения в обморок посреди болотной жижи. И хуже; вдобавок то ли соврет, то ли сочинит в бреду, будто застрелил-таки совратителя...

И вот мало-помалу в мое сознание и подсознание закрадывается следующее.

Не выходит ли по логике фильма — да, именно его! — что Климов, этот победитель жизни, умело берущий то, что (увы) плохо лежит, как бы прав? Или не совсем не прав. По крайней мере в том, с какой трезвой насмешкой смотрит он на экстатические радения вокруг гениального болдинского владельца.

В самом деле...

Даже те частушки, которые трогают, будучи выключены из киноконтекста, в нем смешны не до трогательности, а до уродства. И не могут восприниматься иначе, потому что они часть той атмосферы, что явлена с вполне безжалостным комизмом. Атмосферы, которую образует многое, — ну хоть юные самодеятельные мимы, изображающие нечто «из болдинской осени» и показанные камерой с той язвительностью, какая, полагаю, напрасно не хочет считаться с оборотной, наивной, бескорыстной стороной этого, пусть неумелого представления. «...Ложись, ложись, Леночка, — фиксирует кинорежиссер Балаян указания режиссера — кружковца. — Все, уже легла. Пушкин взял листочки. Холера поползла... Возле него Муза. Она передает психологическое состояние...»

Смеемся, конечно. Но — над чем и над кем?

Вот! Приближаюсь к тому, что мне труднее всего выговорить, — если угодно, даже по сугубо личным, приятельски-приязненным причинам: в фильме снялись, играя, что называется, самих себя, автор замечательных песен, в том числе об Александре Сергеевиче, и один из лучших чтецов Пушкина, Булат Окуджава и Михаил Козаков. И они, вписанные в вышеозначенное зрелище... все-таки выговорю: да, смешны. Смешны, как оно и положено персонажам комического, шутовского действа.

Окуджава, длинно размышляющий о том и сем, связанном с Пушкиным, или Козаков, кружащийся в танце вместе с мимами, уподобленный им, о которых нам внятно сказано (и в границах фильма, ничего не поделать, властно доказано), что они прежде всего смехотворны, — поэт и артист предстают даже словно бы окончательным свидетельством общей балаганности происходящего. Свидетельством того, что ничто и никто тут обжалованию не подлежит, ибо что уж говорить о прочих, ежели и эти, лучшие, знаменитейшие, и они... Понятно, в общем.

Они, Козаков и Окуджава, использованы в фильме — уж не знаю, с насколько сознательной, но отчетливой неуважительностью. Хотя почему: «уж не знаю»? Знаю. Вижу. Вот Козаков, участвуя в общем, явно импровизационном разговоре, будет настаивать на своем, касающемся его горячо и больно: «А как играть гения, скажите? Как мы можем, простые люди, играть гениев? Ты хочешь — играй! Я играть не буду!» Окуджава перебьет его своим, а актер Александр Збруев, то есть изображаемый им директор (!) пушкинского музея, не дослушав их обоих, поставит пластинку с танцевальной музыкой. Читаемые Козаковым строки: «На свете счастья нет...» будут чуть слышны сквозь мелодию, кажется, танго, и отчего бы тогда уверенному плейбою Климову не спросить, танцуя, у Тани: «Вам здесь не скучно?» Резон у него, согласитесь, есть.

Снова — «над чем смеетесь?». Заезжий француз, невесть зачем болтающийся в Болдине, изображен дуралеем, вероятно, вполне намеренно. «Он считает, — переведут нам его глубокомыслие, — что Пушкин — солнце русской поэзии, а Дантес — черная туча на фоне этого солнца». Бог с ним. Как, однако, ответит на примитивную подначку «современного Дантеса», то бишь Климова, Алексей, в Пушкина влюбленный? Чем срежет? Что припасет? Оказывается, только набор отлично затверженных и до невозможности затрепанных цитат. «Он мал, как мы, он мерзок, как мы!» — из письма Пушкина Вяземскому. «У Александра Александровича Блока замечательно сказано: «Пушкина... убила вовсе не пуля Дантеса». «Как пронзительно сказала Ахматова...»

Еще до наступления эры поголовной грамотности Мандельштамом было замечено: «...Какая разница между чистым незнанием народа и полузнанием невежественного щеголя!» Эра наступила, но противостояние сохраняется. Наивность оборонена от пошлости. Самоуверенная полукультура, представленная здесь Алексеем, ее пошлость, вносит.

Признаюсь, в какой-то миг мне стало стыдно: вспомнилось, что и я, бывало, цитировал то же. Потом, поостыв, решился себя реабилитировать: цитировал я, кажется, по делу, да и в чем вина прекрасных цитат, ставших общедоступным жаргоном? Блок или Ахматова повинны в том никак не более самого Пушкина, который для многих превратился то в объект интимно-бытового любопытства, то просто в звук и знак, — как в шутливом тесте, уличающем нас в элементарности мышления: «Птица? Курица. Фрукт? Яблоко. Поэт? Пушкин!» Так что не очень удивляешься, если в передаче «Что? Где? Когда?» игроки-старшеклассники, услышав акростих, сочиненный явно сегодня и посвященный, как выяснилось, им самим, смело предполагают: это Пушкин обращается к декабристам, все понятно: «Птица? Курица. Поэт? Пушкин. Кому он посвящал стихи? Декабристам». До умиления четкая культурологическая модель...

Смешон ли режиссеру Алексей, не понимающий и того, что на цитату всегда сыщется цитата? Не заметно. Олег Янковский играет своего героя всерьёз, истово, и не бесконечные разговоры, прямо скажу, невысокого интеллектуального уровня, навевающие вышеупомянутые тоску и скуку, отнюдь не они, похоже, вожделенная мишень, — в отличие от многого и многих, выбранных на эту малопочтенную роль с обидной (для меня) неразборчивостью.

Что здесь? Ненависть к парадной шумихе? К суете? К престижности, посягнувшей на Пушкина? Но почему тогда смеются над этими? Не над теми? Лично я понял и разделил бы сарказм, если бы речь зашла, например, о том, что на пушкинских торжествах отсутствует самый элементарный ценз и отважно декламируются те самые стихи, которые, как запоздало всполошилась пресса, многопудово и многолетне осели в книжных магазинах. Или о том, что прекрасное начинание, став продолжением, обретает характер дежурной парадности, мало приличествующей (не удержусь от цитаты и я) «веселому имени Пушкина». Или... и т. д.

Словом, что-то не сходится — в моем, по крайней мере, ответе. И я не могу покончить со своими: Зачем? Почему? Ради чего?

Впрочем, потерпев поражение, попробую пойти на новый приступ. А что, если фильм предостерегает? Вот, мол, вы, высоколобые, заняты своей духовностью и не видите, что придет этакий Климов да и... Нет, и тут не вижу сходящихся концов. Духовность, представленная «настоящими» писателем и артистом, трактована без почтения, а считать «хранителем тайны и веры» Алексея... увольте.

Последний приступ — в последний раз. Может, мысль бесхитростно горька? То есть, вырождаемся, граждане? Не только пушкинское место в ситуации личной драмы захватил недостойный, но и Дантес нынче «не тот»? Но, думаю, такой вариант с наибольшим гневом отвергнут сами создатели фильма: «все барахло» — не позиция для сколько-нибудь серьезного художника.

Нет, не понимаю искренне, отчего и пишу не «полемические», а «растерянные заметки». Прежде всего — ради чего потревожен Пушкин? Словно мы и без того мало внесли в сферу, созданную и охраняемую им, своих натужных умствований и амбициозных аналогий, не торопясь понять, но спеша перетолковать уже толкованное, оспорить и самоутвердиться, так что свершается печальное чудо: происходит опошление того, что казалось вовек неопошляемым.

Горюю, что ничего иного не могу сказать о фильме, вольно или невольно присоединившемся к суете, и чтобы моя горечь не показалась мрачным прогнозом судьбы художника, скажу, что от всего сердца желаю удач создателю «Полетов во сне и наяву». Что до «Талисмана», то посильно утешаюсь тем, с чего начал: он скучен и, стало быть, заложенный в него заряд не слишком активен.

Р. S. По Ленинградскому телевидению случайно услышал интервью А. Абдулова: «В Болдино мы стали добрее... мудрее... Я играю человека сложного...». Господи! Неужели, стало быть, замысел и воплощение способны разойтись до такой степени? Тоже повод для размышления, но другого, сюда не помещающегося.

Рассадин Ст. Заметки растерянного человека. Полемика с фильмом «Храни меня, мой талисман» // Литературная газета. 1986. 27 августа. № 35. С. 8.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera