Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
Где же правда?
Любовь к песне. Проблема критики

Я хочу вам напомнить также другую статью в «Советской музыке» — передо­вую в двенадцатом номере журнала за 1950 год. Правильно освещая некоторые проблемы песенного творчества, авторы статьи в то же время отрицательно оце­нивали состояние советской песни, не за­мечая в ней положительных тенденций, выразившихся тогда в широком обраще­нии композиторов к актуальнейшим те­мам современности.

Считаю глубоко не­верным положение статьи о том, что ав­торы ряда песен якобы «откровенно вста­ли на путь воскрешения отживших образ­цов буржуазного бульварно-развлека­тельного стиля». Для подтверждения этого весьма серьезного обвинения в статье указывались песни «Вот солда­ты идут» К. Молчанова и «Окрыляющее слово» пишущего эти строки. Сколь бы ни казались неудачными эти произведе­ния, вряд ли они могут дать основание для обвинения композиторов в «воскре­шении буржуазного», да еще «бульварно- развлекательного стиля». А ведь это на­печатано в передовой статье музыкально­го журнала, редакция которого обязана глубоко знать и объективно оценивать творчество композиторов.

Достойно сожаления, что и вы, Анато­лий Григорьевич, решили воспользоваться методом такой же «критической дубины» и на страницах газеты «Советское искус­ство» (от 23 февраля с. г.) бравым уда­ром по голове оглушили Б. Мокроусова и меня. Я позволю себе указать, что не­удача («провал», как вы пишете) двух наших песен не дает вам права публично выступать с дискредитацией нашего об­щественного и творческого облика. А вы именно так и поступили, приведя эти две песни в качестве примеров творчества тех композиторов и поэтов, которые «не идут в ногу с жизнью, не идут впереди, как надлежит запевалам, инженерам челове­ческих душ, а плетутся в хвосте, не чув­ствуют перспективы, не видят завтрашне­го дня советской действительности».

Каков же арсенал «доказательств», которым пользуются наши критики и му­зыковеды при разборе советских песен? По их подсчету, у нас имеется не больше одного десятка хороших песен, все же остальное несенное творчество остается за пределами музыковедческого внима­ния.

Поражает нудное пережевывание од­них и тех же положительных и отрица­тельных песенных примеров, приводимых нашей критикой. Мне кажется, что кри­тики просто не знают песни, не следят за ее звучанием, за ее восприятием в мас­сах, за всем тем новым, что рождается в песне. Критические обзоры песенного творчества страдают формальностью, оторванностью от жизни. Наши критики и музыковеды поучают композиторов прислушиваться к требованиям народа, по сами они имеют слабое понятие о жи­вом общении народа с нашей песней. Любовь к песне, горячее участие в ее судьбе, дружески широкое знакомство с творчеством композитора и поэта, с их мечтами, намерениями и планами некото­рые наши критики и музыковеды давно заменили кабинетно-формальными оцен­ками, которые не только не способны принести пользу ком повторам, но иногда даже могут дезориентировать их.

Между картиной состояния песни, ри­суемой нашими критиками, и той оцен­кой, которую дает песне сама жизнь, су­ществует вопиющее противоречие. Мы с вами часто встречаемся с массовой ауди­торией, преимущественно молодежной. И здесь-то мы видим, как велико количе­ство песен, любимых молодежью. Мы чи­таем сотни писем, в которых высказы­ваются интереснейшие мысли и замеча­ния. И наши души наполняются большой гордостью советских людей. К нам воз­вращается художническое, творчески здоровое самочувствие, так неуклюже и нечутко иногда попираемое в разных «пе­сенных обзорах».

Где же правда?

В этом вопросе край не необходимо разобраться, иначе мы безнадежно запутаемся. Мы должны так­же подвергнуть обсуждению и методы оценки песен, все еще бытующие в тех учреждениях и организациях, которые печатают, исполняют и пропагандируют песню. Эти формально-бюрократические методы проникают и в нашу творческую организацию. Такое положение больше не может быть терпимо, ибо оно стано­вится препятствием на пути движения нашей песни в массы, оно расстраи­вает наши ряды и вносит неуверенность в наше творчество. Итак, я позволю себе попытку сумми­ровать и обобщить тот круг вопросов и проблем, по которым нам нужно дого­вориться.

1. Проблема народности в песне.

Мы, кажется, основательно запутались в этом вопросе. Во всяком случае, наши дискус­сии по этому вопросу до сих пор не при­водили к ясности. Наоборот, мы сталки­вались с самыми разнообразными толко­ваниями этой проблемы, начиная от не­имоверно широкого и кончая начетниче­ски узким. Выступая на пленуме, вы, Анатолий Григорьевич, сказали, что проб­лему народности понимаете, как движе­ние вперед. Я думаю, что такое утвер­ждение не страдает излишком научности. В своей статье в третьем номере журнала «Советская музыка» вы подробно и очень интересно развили свой взгляд на пробле­му народности. Совершенно правильно подчеркивая непрерывный процесс изме­нения, развития и обогащения русской народной песни, совершенно правильно перечисляя все то новое, что внесло в русский песенный быт творчество нашей эпохи, вы задаете вопрос: «Что обо всем этом можно сказать?».

И, не отвечая прямо на свой же вопрос, пишете: «Есть во всех этих отклонениях и нововведе­ниях что-то положительное, свежее, но­вое, но есть и что-то ненужное, прими­тивное...» Очень жаль, что вы уклони­лись от расшифровки этого неопределенного «что-то».

Мне кажется, что опас­ность заключается в стремлении некото­рых наших критиков и композиторов све­сти понятие народности исключительно к внешнему признаку наличия народно-пе­сенной, главным образом песенно-кресть­янской, интонации. Только такие песни (вне зависимости от их качества и воз­действия на массы) объявляются народ­ными. Национальная принадлежность песни определяется, согласно этому тол­кованию, лишь наличием в ней соответ­ствующего количества национально-пе­сенных интонаций.

Незачем подчеркивать, насколько важ­на национальная форма в музыке. Без­условно верно, что именно интонация, то есть то, что слышимо, в первую очередь определяет национальный строй песни. По интонационному строю мы отличаем музыку китайскую от музыки русской, а музыку армянскую от украинской.

Но верно и то, что не одни только интонации решают национальную принадлежность музыкального произведения. Русская на­циональная музыкальная культура яв­ляется ярчайшим доказательством того, сколь многообразны формы и признаки этой культуры.

Как разнохарактерны, различны в своем творчестве Глинка и Чайковский, Бородин и Рахманинов, Му­соргский и Глазунов, Римский-Корсаков и Скрябин! Но все они составляют на­циональную гордость русского народа. Они национальны и тогда, когда в их произведениях нет внешне ощутимых признаков национальных интонаций. Они национальны потому, что выражают жиз­ненные черты русскою народа, его мысли и чувства, рисуют поэтические картины прекрасной родной природы. Это находит свое выражение в свойственной русскому народу широкой напевности, неповторимой красоте мелодии, и именно это отли­чает русскую музыку от всякой другой.

В широкий поток русской музыкальной культуры, помимо богатейшей песни, со­зданной и веками шлифовавшейся наро­дом, помимо профессиональной вокаль­ной, инструментальной и театральной музыки, созданной русскими композито­рами, вливается также революционная маршевая песня, рожденная пролетариа­том, влизаются также песня фабрично- заводской окраины, городской бытовой романс, берущий свое начало в пе­сенно-романсной литературе девятнадца­того столетия. Все эти течения и ответ­вления могучего потока русской музы­кальной культуры весьма различны по своим интонационным свойствам.

Без колебания можно утверждать, что советская массовая песня является на­следницей и преемницей лучших песен­ных традиций русского народа. Если в своих маршевых формах она переосмыс­лила и развила традиции революционной пески применительно к образам современ­ности, то в лирических формах она уна­следовала широкую и задушевную рас­певность, мелодичность народной песни, классического романса и городской бы­товой песни.

Характерны, типичны для русской музыки глубокая человечность, правдивость жизненных идей и образов, проникнутых верой в победу доброго над злым. Эти свойства присущи и советской песне, воспевающей положительный об­раз советского человека, его благород­ные чувства беззаветной любви к Роди­не, героический пафос созидания, его неистребимую веру в победу коммунизма, в победу сил мира и демократии.

Поэтому для определения националь­ной почвенности, для определения народ­ности советской песни надо исходить из всей суммы вышеуказанных признаков, составляющих национальную характер­ность русской музыкальной культуры. Именно эти признаки прокладывают пес­не путь к сердцам миллионе). И если эти сердца взволнованы, если они бьются в такт с песней, то, значит, песня народна в самом высоком смысле этого слова. Нельзя ни в коем случае игнорировать массовое восприятие песни. А именно это и пытаются делать некоторые наши ка­бинетные критики и те композиторы, ко­торые считают, что все советские песни должны создаваться только по их рецеп­ту. То и замечательно, что народ любит и ноет множество разных песен разных композиторов, и в народном признании и уважении достаточно места для всех тех, кто, несмотря на различные почерки и приемы, дает народу песни, волнующие его чувства и мысли.

У нас принято весьма своеобразно об­ращаться с фактом широкой популярно­сти той или иной песни. Если песня нра­вится самому критику, то факт ее попу­лярности он готов расценивать как про­явление возросших эстетических вкусов народа. Но если песня почему-либо не нравится критику, но нравится народу, то он объясняет это отсталостью вкусов сре­ди «некоторых слоев» нашего общества. Мне кажется, что такое бесцеремонное отношение к народным вкусам должно быть решительно изжито в методах оцен­ки песен. Нельзя объявлять «отсталыми» тысячные аудитории, единодушно руко­плещущие полюбившейся им песне, как это ни неприятно некоторым «строгим» критикам или ортодоксально настроенным композиторам, которые уподобляются пресловутому штабс-капитану, считавше­му, что не он, а вся рота идет «не в ногу».

Песня должна итти от сердца к сердцу. Она направляется в определенный—мас­совый — адрес. Борясь с проявлениями пошлости и дурного вкуса в песенном творчестве, мы в то же время должны внимательно изучать природу массового восприятия даже на тех образцах, кото­рые расходятся с нашими представле­ниями о высоком художественном каче­стве.

Вы знаете и помните, сколько шума наделала в композиторских кругах песня Б. Мокроусова «Россия—наша Ро­дина». Вы знаете, как отрицательно от­неслась наша общественность к этой пес­не, отметив в ней снижение образа Ро­дины. Между тем эта песня имела неко­торый успех в аудитории. В чем же дело? А дело в том, что в массе наших слуша­телей заметно тяготение к лирически за­душевной песне, которое проявляется и в отношении к песням на самые высокие темы. Мокроусов в какой-то степени по­шел навстречу этому тяготению, правда, пошел плохо, не своей походкой.

Неудача этой песни Мокроусова учит нас тому, что мы порой отрываемся в своем творчестве от глубоких и разных требований наших слушателей, не учиты­ваем их. В результате мы уступаем до­рогу дефектным, подчас порочным произ­ведениям, которые проникают в массы. Но на пути к максимально возможному слиянию нашего песенного творчества с запросами широких масс мы встречаемся с трудностью, которую я хотел бы выде­лить в самостоятельный вопрос.

2. Отношение к теме.

В методах кри­тической оценки песен у нас принято счи­тать только один путь претворения темы единственно правильным и творчески пра­вомочным. Всякие отклонения от этого пути, как правило, отвергаются. Такой канонический взгляд «а тему существует и в Союзе композиторов. Мне думается, что этот взгляд не только ограничивает творчество, но и ведет к резкому сниже­нию количества и качества самих песен. Вот где заложена, между прочим, одна из важнейших причин штампа в песенных произведениях. Штамп в оценках неиз­бежно приводит к штампу в творчестве.

Можно было бы продолжить перечень примеров, приведя «Сормовскую лириче­скую» Мокроусова, мою песню «Моя Мо­сква» и множество других, имеющих так называемые «надрывные» интонации. По моему мнению, все эти «интонационные кропания» являются опять-таки следстви­ем оторванности и кабинетного умни­чанья некоторых наших критиков и ком­позиторов. Выискивая в пеоне «интона­ционные грехи», они совершенно не инте­ресуются ее общим обликом и характе­ром. Вся эта мелкая, придирчивая, опе­кунская критика сужает возможности композиторов.

Значит ли все это, что мы должны от­вергнуть профессиональную критику, про­фессиональный анализ песни? Конечно, нет. Но нашу критику мы должны соче­тать с широким пониманием целей и за­дач песни. Вне этого профессиональная критика схоластична и мертва.

Немудрено, что при отсутствии твер­дых критериев, при разнице в оценках той или иной песни мы сплошь и рядом встречаемся с такими фактами, когда од­на и та же песня отвергается в одном месте и принимается в другом. Такие яв­ления порождают неустойчивое отноше­ние композиторов к своему произведению, не говоря уже о том, что теряется дове­рие композиторов к самой критике<...>

И. Дунаевский.: «Открытое письмо А. Г. Новикову и М. И. Блантеру» // «Советская музыка» № 5, 1952 (162)

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera