«Люди живут своими мыслями, чужими мыслями, своими чувствами, ~ чужими чувствами (то есть понимать чужие чувства, руководствоваться ими). Самый лучший человек тот, который живёт преимущественно своими I мыслями и чужими чувствами; самый худший сорт человека — который живёт чужими мыслями и своими чувствами. Из различных сочетаний четырёх основ, мотивов деятельности — всё различие людей.
Есть люди, не имеющие почти никаких ни своих, ни чужих мыслей, ни своих чувств, живущие только чужими чувствами — это самоотверженные дурачки, святые. Есть люди, живущие только своими мыслями — это мудрецы, пророки; есть живущие только чужими мыслями — это учёные глупцы. Из различных перестановок и силы этих свойств — вся сложная музыка характеров».
Из дневника Л. Н. Толстого
Не сразу верится, что эта логическая схема принадлежит тому, кто в своих произведениях создавал характеры настолько живые, что их считают реально существовавшими. Но это Толстой, и это действительно справедливая расфасовка существенных свойств сознания. Об этой дневниковой записи, некогда сразившей меня, я вспомнила на спектакле «Живой труп» в Александрийском театре.
Чем жил Протасов — Николай Симонов, спрашивать не надо. Понятно, как красив и, главное, убедителен его выбор — свои мысли и чужие чувства. Симонов и был «самый лучший человек» — «волгарь», человечище. Рядом с ним партнёры люди — однозначны. Его Протасов (Театр драмы им. А. С. Пушкина, 1950, режиссёр Владимир Кожин) не понимал, почему другие, следователь, например, не испытывают стыда за себя, и нападал на него в сцене очной ставки с гневным обличением. Стыд или бесстыдство — закон «Живого трупа» (да и всего творчества Толстого). Человек у него поверяется моральным императивом. Лиза и Виктор — стыдливые, но скучные, мыслей им своих не дано. А в Анне Дмитриевне и князе Абрезкове стыд не той пробы, он рождён страхом нарушить приличия. Это одни чужие мысли, одни чужие чувства. Сила стыда у Протасова-Симонова была чрезмерной, экспрессивной, сам стыд — обращённым на себя. И никто ни до Симонова, ни после него (а это Бог знает какой длинный и выразительный список: Иван Москвин, Роман Аполлонский, Николай Ходотов, Сандро Моисеи, Иван Берсенев, Михаил Царёв, Алексей Баталов, Александр Калягин) так полно не оправдывал Протасова. Что, вчитываясь в пьесу, совершенно не основательно: Протасов человек потерянных чувств, спутанных мыслей. У Симонова художественность брала верх над правдой. «Святой Христофор», как называл Симонова в этой роли Берковский, в раскаянии перебарщивал от непомерной гордыни, какого-то актёрского самолюбования.
Идея пьесы возникла у Толстого от раздражения против «Дяди Вани», где целых два конченых человека — Астров и Войницкий. Человека падшего не надо жалеть, по мысли Толстого. Среда и лживость общества, положим, виноваты, но высший суд — в душе падшего. Решив показать «текучесть» человека, то есть возможность для него нравственно развиваться, а не стоять на месте, не оставаться аллегорией добра или зла, Толстой написал то, что и мог написать по своей гениальной прямоте — обвинение (в том числе и себе). Оставив эту пьесу потомкам, великий русский прокурор, возможно, не предполагал, что как раз жалость возьмёт верх и что Протасова станут любить и возносить.
Нет ныне актёров, способных убедить в том, что раскаяние — не лукавство, не мода. Хотя мы знаем, что такое «несогласие нашей жизни с нашей совестью». Что же касается состояния Протасова, то культура, победившая протасовскую волю, культура, как она развивалась после Толстого, считает его болезнью, вполне банальной, эпидемической. Какое опрощение, какое падение по сравнению с казусом Протасова в начале века.
(...)
Горфункель Елена. На дне жизни. // Империя драмы: газета Александринского театра. – 2007. – Янв (№3). – с. 1,2