Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
«Неуловимые мстители»
Вот это и есть – феномен Мокроусова.

Песни Бориса Мокроусова вошли в нашу жизнь не только голосами прославленных эстрадных артистов: они пропеты нами самими и потому запомнились, полюбились, навсегда остались с нами. Они живут сегодня, трогая душу, находя отклик у людей самых разных возрастов, профессий. Последняя работа композитора — музыка к кинофильму «Неуловимые мстители». О своей творческой дружбе с Борисом Мокроусовым — о художнике, человеке, вспоминает известный кинорежиссер народный артист Армянской  ССР  Эдмонд КЕОСАЯН.

Есть огромное число композиторов, которые все время на виду. Только нет их мелодий, которые я бы запомнил и нес в себе, как свои собственные. А есть композиторы, их абсолютное меньшинство, песни которых все время на слуху, а в лицо их не знаешь. Мокроусов для меня был именно такой фигурой, такой загадкой. А песни его, которые я так любил и принимал за народные, оказывается, имеют конкретного автора.

Картина «Неуловимые мстители», задуманная мною тогда, представлялась как полулегенда, полупритча, полусказка. Хотелось сделать романтическую киноигру. Я ее делал для своего старшего сына (ему в ту пору было семь-восемь лет). А известно, для себя сапожник не шьет плохой обуви. И потому я, как мог, так и «шил» для своего сына, полагая, что, коль понравится ему, понравится и всем детям. Ведь все мальчишки во все времена мечтают быть лихими, смелыми, ловкими, отчаянными. Им нужен свой романтический герой, своя романтическая легенда. И мы должны дать ее, насытив картину музыкой, песнями. Только Борис Андреевич Мокроусов сможет в этом помочь. Почему я  пришел к нему? Потому, что  слишком поздно узнал о том, что песни, которые я любил  - не народные, а  за ними есть конкретный композитор.

«На Волге широкой, на стрелке далекой» или «Снова замерло все до рассвета»… Когда я узнал, что за ними стоит конкретный человек…Мне было безумно интересно с ним познакомится. Узнать, что это за фигура такая… Бесконечно скромный, потому что на виду его нет… Хорошо помню то время и тот день. Я был поражен. До этого я в общем-то работал с неплохими композиторами, с хорошими и... очень разговорчивыми, я бы так сказал. А тут впервые встретился с человеком, который никак, ну, никак не идет на разговор. Все больше слушает. Какие-то междометия, ухмылки загадочные... Не могу понять: всерьез он меня воспринимает или не всерьез?

Направившись к нему, я немножечко подготовился: уже знал, что ему посчастливилось с Мейерхольдом работать. Понимал, что человек этот молчит не потому, что ему нечего сказать, а быть может, взвешивает, присматривается ко мне. Может, растает? А может, и не растает. Все зависит от того, каким я ему приглянусь, насколько его согреет то, о чем я ему рассказываю. Долгое время мы с ним вот так, между чаями, в разговорах провели. А должен сознаться, были мы в ту пору очень романтичными. (Я о себе в данном случае говорю, о своем поколении режиссеров, которые в 60-е входили в большой кинематограф). А романтику все время кажется, что ты мало рассказываешь — надо побольше, поувлечённее, погорячее. Чтобы откликнулись, загорелись... Дядя Боря молчал. (По молодости лет я называл его дядей Борей). Молчал. А потом вижу: нет, в глазах тепло появилось, обнадеживающее тепло.

Повторяю, я очень нуждался в человеке, который бы понял меня и сумел сложить мелодию, абсолютно совпадающую с той, что напевает без слов человек, которая как будто бы уже была, как будто ты ее слышал, знаешь. Если такое случается, это - стопроцентное попадание, это — редчайший талант.

Такой человек сидел передо мною в ту первую нашу встречу. Скажу прямо: я в него влюбился, я просто влюбился в Бориса Андреевича Мокроусова. Он был нежнейшим, искренним человеком. Да это же понятно, это видно по его музыке.  Доброты он был неповторимой.

Что я под этим имею в виду, когда говорю о Борисе Андреевиче Мокроусове? А то, что вот не умел он о ком-либо сказать плохо. Ну, не умел! Знаете, я вот не доверяю людям, которые, рассказывая о своих друзьях и знакомых, о коллегах своих и товарищах, нет-нет, и об одном да скажут хоть одно, да не очень симпатичное слово-характеристику, и о другом...Невольно думаешь: ну, что ж ты сам, так сказать, без пятен, без черных? И людей, хороших вокруг тебя не было? А у дяди Бори была, ну, прямо противоположная система взаимоотношений: он  ни о ком  ничего дурного никогда не  сказал. Более того, если в поступках того или другого его коллеги и было что-то не очень симпатичное, то он говорил об этом с юмором и каждый раз искал повод и причину оправдать и объяснить это. И делал это с юмором, с улыбкой, с добротой невероятной. Я видел, что передо мною - безумно молодой человек! Бесконечно молодой! Моложе многих сверстников моих. А было ему в ту пору уже  совсем не тридцать...

Песня в общем-то понемножку стала складываться, потому что складывались доверительность отношений и обоюдное желание делать эту романтическую легенду. С первой встречи. Ну, а потом мы стали очень часто общаться, независимо даже оттого, работали над картиной или не работали. Просто была какая-то потребность... Нет, не поговорить — помолчать: он же очень красиво умел молчать. Я встретился с человеком, который становился бесконечно красноречив, когда садился за рояль, за инструмент. А без инструмента он вообще себе не представлял времяпрепровождения. Не представлял! Сядет, ссутулится - и пошел... И не очень здорово играл. Многие играли куда лучше. Но играл он неповторимо!..

Ни одна из песен Бориса Андреевича Мокроусова в картине «Неуловимые мстители» не была сочинена на уже готовый текст. Этого не было. Не потому, скажем, что он поставил такие условия: или способ этот более оправдан. Я про это ничего не знаю. Я руководствовался одним: пока мелодический ряд не будет тот, которому я доверяю, не будет абсолютно точно совпадать с тем, что у меня происходит, когда я думаю о картине, о ее строе, до тех пор слова писать не надо. Наверное, и без слов мелодия будет вот та единственная. Открою секрет. Еще задолго до того, как был написан сценарий по мотивам книжки Павла Бляхина «Красные дьяволята», который мы создавали с Сергеем Ермолинским, я придумал для себя, что обязательно картина должна начинаться по изобразительному ряду с того, что будет подниматься диск багряного солнца. На фоне этого диска к нам будут приближаться четверо всадников. И конец картины они медленно уходят, на снова поднимающийся диск.

Я еще не знал всего сюжета и столкновения эпизодов в этом сюжете, но это обрамление уже придумал. И не намерен был отказываться от него ни при каких обстоятельствах. И когда мы вплотную подошли с Борисом Андреевичем к работе, я ему рассказал этот замысел. Объяснил, что нужна «песня — визитная карточка». Такая песня, чтобы я поверил, чтобы уже взирал на все под впечатлением от этой мелодии, чтобы мелодия была мне помощницей...

Начались наши разговоры где-то в девять, после ужина. И не солгу: к трем часам утра песня родилась. То есть родилась настолько, что мы в два голоса пели оба своими непоставленными голосами: он - хрипатым, обрывчатым, потому что уже слова какие-то выдумывал, а я – слёзно воодушевленным, потому что не верилось. Ушли мы с женой пешком. Была весна. Рано, уже светало. Мы пошли - пошли по набережной. Я все её напеваю и насвистываю. Может быть, эта мелодия уже существовала? Может, это народная мелодия? Потому что, как -будто всю жизнь ее знал. Вот это и есть феномен Мокроусова - писать песни, с первого же знакомства становящиеся твоими, словно существовали они давно. Когда мы говорим о маленьких и больших чудесах, для меня одно из чудес - то, как родилась песня неуловимых - эта главная песня картины.

Не было никаких слов. Роберт Рождественский  выражал потом недовольство:

—Что ж ты даешь готовую мелодию. Я буду в нее «влезать»...

—Да. И не только в нее, - отвечаю, - а в суть и смысл будущей картины, в этот солнечный диск будешь влезать...

И как мне кажется, Роберт очень здорово во все это «влез»! Очень здорово! «Бьют свинцовые ливни» организовала, сцементировала фильм. Я уже приступил ко второй картине «Неуловимых», когда вдруг уходит из жизни Борис Андреевич. Для меня это был удар не потому, что оказался незавершенным замысел «Новых приключений неуловимых». В этом смысле судьба пощадила меня, и я благодарен ей за то, что на пути моем встретился Ян Абрамович Френкель, который продолжил работу, проявив честнейшее отношение к профессии, к коллеге, к памяти: «Давайте условимся, - сказал он мне сразу, - песню Мокроусова мы оставим такой, какой она была в первой картине. И так же, как там, она должна звучать в начале и в конце. Лучше этой песни я не напишу». Это ведь тоже про Бориса Мокроусова!..

Мы многого не успеваем сказать при жизни человеку, достойному услышать настоящую оценку. Не знаю, чем это объяснить.

Если я о чем-нибудь жалею сегодня, вспоминая Бориса Андреевича Мокроусова, так только о том, что не успел сказать ему всех тех слов, ну, или не так хорошо сказать, так сердечно, как говорю сейчас. Наше вечное убеждение, что нам еще долго жить и работать, что мы еще успеем, позволяет быть непростительно невнимательными друг к другу. У меня даже нет фотографии ни одной с Борисом Андреевичем вместе. А ведь столько месяцев проводили с ним! Будь-то на Кубани или в Ялте, в Москве ли. И будни. И праздники. Любимым человеком он был в нашем доме!

О таких людях, как Борис Мокроусов, говорят: он сам себя сделал. Причем не благодаря обстоятельствам, а, я бы сказал, вопреки им. 

Как-то, в Ялте это было, сидели мы с ним на бульваре Рузвельта, на набережной. Море было спокойное, и вечер был чудный. Как говорится, микроклимат располагал к задушевной, неторопливой беседе. И я ему говорю:

— Дядя Боря, а ты счастлив?

— Конечно...

— Ну а если до конца быть откровенным?..

— Счастлив. Только в Москве мне тесно...

— Чего так?

— На Волгу хочется... На Волгу...

Очень гордился он тем, что волжанин. И нет, пожалуй, песни такой у него, по крайней мере из тех, что я знаю, которая так или иначе не уходила бы корнями своими туда, к Волге. Нет у него, в сущности, такой песни.

Это - к вопросу о том, откуда черпал он вдохновение, помнил ли родство свое и происхождение, корни свои и истоки. Он их просто не забывал. Ни на секунду...

Сейчас, все острее и острее я ощущаю, как мне не хватает Бориса Андреевича. Казалось бы, люди мы с ним разного возрастного ценза и круг друзей и знакомых у нас был вроде разный, у каждого свой. Но человечности мне его недостает, нежности. Он был нежнейшим человеком.

Мы слушаем друг друга часто, и очень редко слышим друг друга. А он умел слушать так, как мало кто умел. Он был моим доверенным, душевным доверенным человеком.

И, конечно же, он был бесконечно ранимым, незащищенным, как всякий по-настоящему большой талант. Незащищенным... Его ранить ничего не стоило. Он не умел защищаться...

Анекдоты рассказывать дядя Боря не умел. Ну, и что с того?

Зато чувством юмора он обладал грандиозным! Именно поэтому и родилась песня в нашей с ним картине, которая называется "Как-то шел сатана".

Я ему как-то сказал:

— Дядя Боря! ты знаешь, картина наша с тобой - это ж не трагедия, это ж романтическая сказка, легенда. Она адресована конкретному зрителю молодому - моему и твоему сыну, их ровесникам. И потому нужна ей легкость какая-то такая, которая к улыбке ближе, чтобы не задавить ее революционной кровью и, так сказать, завоеванными в кинжальных атаках высотами, когда бывает не до кино.

— Хорошо, - говорит он.

— А чего ж, хорошо. Это надо, конечно надо. Солдат, он же на отдыхе поет для согреву. Ну и пусть поет буденовец...

Разговор-то наш был на ходу. Вроде и сроков не обозначили и сюжета не очертили.

И вот буквально через недельку, что ли, поехал я на выбор натуры в Одессу. Вскоре - звонок. Узнаю его голос:

— Это я.

— Здравствуйте, - говорю, - случилось что?

— Да нет, ничего не случилось. У тебя время есть?

— Есть.

— Ну, так послушай...

Слышу тарахтение трубки, потом его игру, но слышно плохо. Крикнуть ему, что разобрать не могу, пока он играет бесполезно. Понимаю, что трубка телефонная у пюпитра рояля.

Закончив играть, спрашивает:

— Ну, что скажешь?

— Дядя Боря, половины не слыхать было.

— Ну, давай я тебе так напою...

А пел он отвратительно. Напеть - это значит испортить.

— А что, ты считаешь, дядя Боря, это именно то, о чем мы с тобой говорили?

— По-мому, да. По-мому, да... Ну, когда приедешь?

— Послезавтра...

— Давай отложим до послезавтра.

Приехал. Послушал. Роскошная песня! И тоже из разряда существовавших якобы давно. Вот это и есть – феномен Мокроусова. Потом я ее показал Рождественскому, и Роберт тут же сочинил слова, потому что адрес был абсолютно точен, характер задан, настроение обнажено. И потому легко работалось. Вот ведь в чем дело! Легко! Это не значит - без пота. Пот был невидимый. Легко было потому, что с полуслова понимали друг друга и жили одним. Жаль, что это всегда быстро кончается. Завершаешь работу над фильмом, и вроде кончается совместное творчество. А в нашем случае оно было оборвано его безвременной смертью.

Есть у меня горькое, неутихающее чувство боли. Когда я вспоминаю о Борисе Андреевиче Мокроусове, великом русском песеннике (я не преувеличиваю - великом!), перед глазами встает картина - грустная, неповторимая, последняя.

...Гроб... И некому поднять. А ведь было это не в годы Пролеткульта и не до революции. Это совсем недавно было, на наших глазах. Поднимали мы его со своими «неуловимыми» — четверо пацанов, 14-15 летних и я, человек немного постарше и посильнее. Нет, не так должно было проводить в последний путь Бориса Андреевича Мокроусова. Не так! Вот эта картинка, к великому сожалению, никак не стирается в моей памяти. Наоборот, с годами она воспринимается все острее. Почему это могло произойти? Из-за бездушного, бесхозяйственного отношения к талантам, которое стало уже дурной традицией? Неужели так каждый раз будет с большими художниками, которые не умеют думать и беспокоиться о вещах земных, как иные бездарные и бесталанные, сооружающие себе памятники при жизни? Судьба Бориса Андреевича Мокроусова - напоминание о том.

Больно и горько!

Эдмонд Кеосаян.: "Одинокая бродит гармонь..." 

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera