Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
Голова оператора была тщательно забинтована
Михаил Блейман о съемках «Великого гражданина»

Съемки «Великого гражданина» шли иной раз весело и легко, а чаще всего трудно, впрочем, как все съемки. На этот раз ничего не было снято, хотя работали уже часа три. Эрмлер, обычно на съемках тихий, сосредоточенный даже, как сказала одна актриса, «благостный», теперь выходил из себя. Он даже кричал. Но и это не помогло. Шел четвертый час ночной съемки. Пятый. Не был снят ни один кадр. Директор группы позвонил мне и попросил приехать. Ему казалось, что съемку спасут изменения в тексте сцены. Я, чертыхаясь, оделся. Полусонного меня бросили в машину. Привезли на «Ленфильм».

Войдя в ателье, я понял, что произошла катастрофа. Уже никто не ругался, не суетился, не старался проявить активность. Осветительные приборы были погашены, и осветители разбрелись. Вечно деятельный помреж дремал у двери. Все это было похоже не на съемку, а на «мертвое царство», если бы оператор Кольцатый не приплясывал на тяжелой площадке аппарата «Митчелл» и не напевал «Продолжайте, я слушаю вас». Это было не весельем, а отчаянием. Голова оператора была тщательно забинтована и походила на белый шар. Он пел не потому, что любил Моцарта, а потому, что у него было воспаление надкостницы.

Смущенные актеры толпились на площадке. Они курили, чувствуя себя виноватыми.

Нахохлившись, тихий Эрмлер сидел в каком-то закутке. Увидев меня, он кивнул и злорадно сказал: «А-а, приехал?» В его словах было много оттенков. Было обвинение в том, что я написал идиотскую сцену, которую актеры не могут играть, было издевательское самобичевание и злость по поводу того, что я приехал полюбоваться его немощью, было что-то еще.

Я отошел от него, сочувствовать было бы нетактично. Предложить помощь? Какую помощь я мог оказать?

Вдруг Эрмлер медленно поднялся со стула, спокойно направился к актерам, помедлил и очень тихо сказал:

– Честное слово, не будь я коммунистом, я бы сейчас же отказался снимать эту проклятую картину.

Он отошел.

Актеры молчали. И вдруг Иван Николаевич Берсенев почему-то направился к столику, за которым дремал гример, посмотрел в зеркало, поправил отклеивающуюся бородку и, убедившись, что грим в порядке, громко сказал:

– Фридрих Маркович! Я готов! Давайте снимать!

Еще до ответа Эрмлера кто-то дал знак. Зажглись осветительные приборы, оператор перестал танцевать, помреж проснулся и засуетился.

– Я готов, Фридрих Маркович! – повторил Берсенев.

Как будто ничего не произошло, Эрмлер направился к аппарату и велел поправить свет.

Съемка началась. Берсенев отлично сыграл неполучавшуюся у него с цену с Боголюбовым.

Блйеман М. О кино – свидетельские показания. М.: Искусство, 1973. С. 418-419.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera