Люди особого склада строили советскую кинематографию. Нелегко рассказать об их труде: слишком многим занимались эти люди. Название служебных должностей мало значило. Кинематографисты тогда были менее всего профессионалами. Разумеется, эти люди многое знали и умели, однако специализации не было и в помине. Все было интересно им: эстетика освещения и теория монтажа, сопоставление экрана с живописью, литературой, музыкой, природа киноизображения и границы жанров... Опыт приобретался в борьбе со старыми навыками, знание ремесла — в драке с ремесленниками. Профессией овладевали за несколько съемочных дней. Овладевали, чтобы в следующем фильме двигаться дальше, не «усовершенствовать», а открывать, искать новое, искать во множестве направлений. Инженеры и художники становились режиссерами, ученые писали сценарии комедии, литературоведы занимались монтажом.
Сценарный отдел «Ленфильма» налаживал сперва автор «Кюхли», потом историк античной культуры. Уверен, что еще будет написано немало хорошего-о вкладе Юрия Тынянова в наше кино. Хорошо, что пришла пора рассказать об Адриане Пиотровском.
С первых же дней Октября Адриан Иванович Пиотровский — ученый школы классической филологии — бросился во множество дел. Границы веков для него как бы стерлись. Заседание комиссии по устройству массовых торжеств воспринималось им как нечто подобное сговору «хореографов», готовивших в каком-нибудь пятом веке до нашей эры сельские Дионисии, и, может быть, он сам, Пиотровский, слышал вчера в Доме ученых на Мойке, как Эсхил призывал свергнуть тиранию богов, а Аристофан откликнулся на происки интервентов антивоенной комедией.
В массовом творчестве тех лет, в народной самодеятельности возрождался, казалось Пиотровскому, сам дух античности. В штабе празднования революционного календаря Адриан Иванович сочинял аллегорические битвы Труда и Капитала, либретто представлений на площади, где изображалась вся история освободительного движения — от восстания рабов до торжества Мировой Коммуны.
Заседала комиссия: старорежимные клички позорили пролетарские улицы и площади. В колыбели революции даже самый захудалый переулон на Охте должен был носить новое, прекрасное имя. Казенный Каменноостровский проспект с помощью Луначарского и Пиотровского был перекрещен в романтическую «Улицу Красных Зорь». В этом не было риторики. Название выражало для Адриана Ивановича совершенную реальность: он сам жил на этой улице и, вероятно, выходя поутру из дому, видел не сугробы и замерзшие здания (какое это имело значение!), но алые зори Революции; они разгорались над улицей, над Петроградом, над РСФСР, над всем миром...
Не следует думать, что он был только мечтателем. С винтовкой в руках он шел по кронштадтскому льду защищать эти зори. Учреждения, где он трудился, имели своеобразных руководителей: одним отделом заведовал автор «Незнакомки»; руководитель другого выходил по вечерам на арену цирка Чинизелли в образе леди Макбет — Александр Блок и Мария Федоровна Андреева тогда возглавляли различные комиссии, организовывали театры.
Пиотровский был завлитом Большого драматического театра; с 1925 года стал одним из руководителей Трама (Театра рабочей молодежи); создавал комсомольские пьесы, помогал режиссерам. В середине тридцатых годов он работал в оперных театрах.
Из скольких часов состоял его рабочий день? Новое, возникающее на его глазах, не только привлекало внимание, он «заболевал» этим начинанием, «горел» им. Вот почему он так быстро становился своим повсюду. Где только речь шла о массовом искусстве — его истории и будущем, — появлялся молодой большеголовый человек — волосы на лбу уже поредели — в кожанке или темной рабочей блузе и неизменно измятых на коленках брюках (карманы топорщились от книг и рукописей) и брался за дело: исследовал, сочинял, помогал... Чем помогал? Всем: знаниями, талантом, трудолюбием.
Он был одарен счастливым даром — способностью радоваться по-настоящему. Все происходившее в революционном искусстве было для Пиотровского своим, родным, вот он и шалел от счастья после каждой удачи. Меры своей радости он иногда не находил и от всего сердца верил, что неплохой спектакль — не просто удача, а достижение вершины, пример какой-то еще небывалой «емкой формы или образец неведомой пока человечеству «индустриализации театра».
За теоретические фантазии ему немало доставалось. Вспоминается один из диспутов: приезжие рапповцы разделывали Пиотровского под орех. Зрелище /напоминало кетч: профессионал-боец превращал ..любителя в котлету. Хлесткие формулировки били Пиотровского промеж глаз, он пробовал что-то зюзражать, но цитаты сбивали его с ног, ему с шижом загибали салазки, гогоча делали вселенскую смазь...
Слова побеждали слова. Со счетов скидывалось дело, труд, искренность чувств. Пиотровский был не из тех, кто умел говорить об искусстве, он только умел отдать ему жизнь.
Малоудачными были и пьесы Пиотровского, он сочинял их только в молодости. Ему, по собственному объяснению, интереснее было жить многими жизнями разных сочинений, нежели одной жизнью своей вещи.
Предметом его страстной любви неминуемо должно было стать самое демократическое из искусств.
В конце двадцатых годов он начал работать на «Ленфильме», потом студия стала основным местом его работы. Может быть, вернее написать-жизни?..
Он приходил на студию совсем рано — до начала рабочего дня. Секретарь — степенная, седая женщина — Люся Ивановна устраивалась за колченогим столиком. Пиотровский диктовал строфы переводов — вчера, в трамвае, по дороге из «Ленфильма» в Малый оперный театр удалось славно поработать, а потом ночью пришли в голову хорошие строчки...
Стучала пишущая машинка. По коридору брели сонные после ночной смены артисты, сдирая на ходу парики и бороды; выходила на работу дневная смена. В комнате появлялись режиссеры, писатели... И кто-то, даже не поздоровавшись, еще с порога кричал привычным в киноделе паническим голосом:
— Срывается съемка!..
Бывало и так, что, не давая продолжать, Пиотровский просил только несколько минут для себя — совсем немного внимания.
Такие минуты сохранились в памяти. Вот он стоит на фоне окна в большой комнате сценарного отдела в своем неизменно измятом костюме, галстук на-йоку, взгляд устремлен перед собой, мимо вошедших. Здесь молодые Васильевы и еще более молодые Зархи и Хейфиц, Эрмлер, Трауберг, Каплер, Юткевич, Герасимов...
Освещенный утренним солнцем, высоко подняв руки, он читает эсхиловские строки:
Ослепительных, огненных молний, змеясь,
Извиваются искры. Столбами ветра Крутят пыль придорожную. Вихри ревут И сшибаются в скрежете, в свисте. Встает Вихрь на вихрь! Свистопляска! Восстанье ветров!
У него был глухой голос и плохая дикция, но восторг искусства одухотворял речь, зажигал взгляд больших светло-голубых, близоруких глаз.
Каждый день был рабочим. Дело было трудным- многое мешало; обычными словами здесь были: «поправки», «переделки», «досъемки», «уходит натура», «простаивает группа». И срывы и простои обычно бывали связаны со сценарным делом. И вот отложены в сторону Эсхил и научная статья — Адриан Иванович уже ходит по накуренной комнате (курят все) среди гама многих голосов (так шуметь умеют только в кино) и неторопливо рассуждает, — уже вместе с режиссером (или писателем), уже как бы находясь в самом ходе его работы... Он сразу же что-то предлагает, пробует тут же сочинить... Возникают и отвергаются рабочие гипотезы (ими проверяется план), образуются какие-то конструктивные мысли, дело уже вышло из тупика, работа спорится... Кто же это придумал? Неужели не автор?.. Ну, значит, само придумалось...
Если случится необходимость что-то записать, положение затруднится: бумага у секретаря такая, что чернила расплываются, а пером кто-то пробовал открыть ящик стола... Как-то так происходило, что в комнате Пиотровского — самом сердце студии — почти не писали.
Для многих он был как бы идеальным собеседником, одним из тех артистов, с которыми легко играть, потому что партнер умеет слушать. Пиотровский обладал таким даром. Его предложения возникали в процессе «слушанья»; он не давал «поправок», «замечаний», мысли возникали в споре, незаметно становились общими... У него было удивительное умение настроиться на лад чужой работы и сделать ее своим, кровным делом.
Ошибочно думать, будто он наладил какую-то кинопочиночную мастерскую, драматургическую техпомощь (хотя и этим приходилось заниматься); смысл труда был в ином. Ради «дотягивания» и «выправления» не стоило бы откладывать в сторону научную работу. Он был одним из людей, изо дня в день, упорно и самоотверженно строивших советскую кинематографию. Он занимался всем — важным и мелким, трудился, как только мог, потому что чувствовал: советское кино мужает, становится народным делом. И нужно, необходимо объединять людей, трудящихся на студии, привлекать новых, помогать им в их нелегкой работе. Было у него излюбленное выражение: выслушав сцену или просмотрев кадры, Пиотровский нередко вздыхал.
— Не хватает ветра... — печально говорил он. — Это все комнатное... ветер не проникает за стены.
Ему хотелось, чтобы за каждой историей виделся горизонт больших дел — жизни страны.
Он не сидел в кабинете и не ждал: когда же принесут гениальный сценарий? Он трудился над каждой вещью, где были отражены хотя бы отдельные черты новых явлений, жизненных характеров. Он любил работать в коллективе: собирал писателей и режиссеров; сам работал со всеми.
Мне хотелось бы написать о сценах, которые он придумал, репликах — он их немало сочинил за нас, — драматургических ходах (в трудные минуты его выдумка выводила нас из тупика), но примеры пропали из памяти. Может быть, оттого, что прошло уже немало лет, новые дела вытеснили старые?.. Нет, причина не та. Его помощь была плодотворной потому, что он отдавал делу не только знанпя и умение, а и жар сердца. Как найти образчики такого горючего?..
Мы не знали, когда умер Пиотровский, и не сказали того, что говорится обычно на похоронах: память о нем будет жива... Но вот уже много лет слышишь, как говорят кинематографисты, когда им трудно, и сам говоришь: если бы Адриан был с нами!.. Как бы он смог помочь!..
Коллективная повесть об Адриане Пиотровском // Искусство кино. 1962. № 12. С. 40-43.