Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
Канчели и Данелия
– Ни черта ты не помрешь! – обрадовался Гия.

Так получилось, что Андрей Петров не мог со мной работать на фильме «Не горюй!» – он тогда писал музыку к совместной русско-американской картине.

– А может и хорошо, что я занят, – сказал Петров. – Фильм грузинский, возьми грузинского композитора. В Тбилиси есть очень хороший молодой композитор Гия Канчели.

(У Канчели Гия – официальное имя. По паспорту он – Гия Александрович. А у меня Гия – уменьшительное, как Влад у Владислава, официально я Георгий Николаевич.)

Прилетел в Тбилиси, познакомились. Канчели – невысокий, начинающий лысеть, с усами (тогда так же можно было описать и меня. Но, в отличие от меня, вид у Канчели всегда очень аккуратный и очень серьезный). Канчели спросил, какая нужна музыка.

Обсуждать музыку всегда сложно. Но я, как смог, объяснил: в «Не горюй!» кроме авторской музыки нужна еще национальная (застольные песни и танцы) и шизонутая, дурная – та, которую играет оркестр доктора Левана.

Фильм о враче Бенжамене Глонти, который учился в столице (в Петербурге) – то есть авторская музыка должна быть европейской. Но врач – грузин, значит, и Грузия в ней тоже должна присутствовать… Обсудили мы все это с Канчели, и он начал работать. Через две недели Гия принес эскиз основной темы. Наиграл. Я сказал, что хорошо, но надо еще поискать. Через две недели он принес другую мелодию. Я опять сказал, что хорошо, но попросил поискать еще. А через два дня Канчели пришел ко мне в гостиницу и сказал:

– Я подумал и понял – как композитор я вас не устраиваю. Чтобы не ставить вас в неловкое положение, я сам отказываюсь работать на этой картине.

– Кашу хочешь? – спросил я. Я как раз варил себе овсянку на ужин.

– Хочу, – мрачно сказал Канчели. И добавил: – С вареньем.

На столе стояла банка орехового варенья, которую принесла мне двоюродная сестра Тако.

Съели кашу. Спрашиваю:

– Чаю хочешь?

– Хочу. – И положил себе еще варенья. (Канчели очень любит сладкое.)

В номере стояло пианино, и я попросил Гию наиграть ту тему, которую он мне показывал в прошлый раз. Гия наиграл.

– Красиво, – сказал я. – Хорошая мелодия, искристая.

– Но вы же сказали, что это нам не годится!

– Нам – нет, не годится. Надо еще поискать.

С тех пор мы так и работаем. Уже больше тридцати лет к моим фильмам пишут музыку то Петров, то Канчели.

Между прочим. Я уже писал, что у Андрея Петрова забракованные мной варианты не пропадали – я слышу их в других фильмах. А у Канчели я нахожу их не только в других его фильмах, но и в симфониях и в камерных сочинениях, которые он написал для Башмета, Кремера, Ростроповича и других великих музыкантов всего мира.

В «Кин-дза-дзе» есть номер – музыка инопланетян. Культура на планете, куда попали наши герои, находится в полном упадке, даже речь свелась к двум словам: ку и кю. И музыка, которую исполняют инопланетяне Уэф и Би (Леонов и Яковлев), должна быть очень примитивной и очень противной – примерно, как бритвой по стеклу скребут. Канчели написал мелодию. Я сказал, что годится, но надо упростить.

– Куда еще упростить? Тут и так полнейший примитив.

– Сделай еще примитивней.

Гия с омерзением сыграл упрощенный вариант на пианино.

– Так?

– Примерно.

На следующий день стали записывать музыку в студии. Вызвали всего двух музыкантов. Великолепный пианист Игорь Назурук (я с ним все время работаю) искал неприятные звуки в синтезаторе, а скрипач старался плохо сыграть на скрипке.

– Ну, по-моему, противнее исполнить невозможно, – заключил Канчели. – Давайте писать.

Он очень страдал, слушая эту какофонию.

– Нет. Слишком нейтрально. Должно быть хуже, – сказал я и сам взял скрипку. Мое исполнение все признали таким омерзительным, что дальше некуда. Но чего-то все равно не хватало…

И тут я увидел – в углу валяется старый ржавый замок. Попробовал – замок раскрывался с очень гнусным скрипом. Попросил скрипача поиграть на замке… Опять не то. Надо еще упростить мелодию.

– Тут и так всего четыре ноты осталось! – разозлился Канчели.

– Оставь две!

Канчели яростно почеркал по нотам. Сыграли.

– Вот уже тепло, – смилостивился я. – Но хотелось бы еще попротивнее.

Тут и смена кончилась.

А вечером в консерватории исполнялась Четвертая симфония Канчели. И на концерте, впервые слушая симфоническую музыку Канчели, я понял, что имею дело с большим композитором. Мне стало стыдно. Чем я заставляю его заниматься! На следующий день в машине, когда мы ехали на студию, я сказал Канчели:

– Гия, давай, пока мы пишем этот инопланетянский номер, ты посидишь в музыкальной редакции.

– Большое спасибо, – обрадовался Канчели. – Ты даже не представляешь, от какой муки ты меня избавил.

Приехали. Канчели сразу пошел в музыкальную редакцию, а я – в студию. Назурук и скрипач были уже на месте. Назурук извлек из портфеля кусок стекла и предложил поскрести бритвой по стеклу в буквальном смысле. Поскреб:

– Как?

– То, что надо! – обрадовался я.

– А что, замок отменяется? – спросил скрипач.

– Ни в коем случае! Играют все, плюс стекло.

– А кто же будет играть на стекле?

– Леночка.

Я попросил на стекле поиграть своего ассистента по актерам Леночку Судакову. Она начала скрести, но как-то не так. А потом ей вообще сделалось плохо от этого звука, она бросила бритву и убежала.

– Нужен музыкант, – сказал Назурук.

И я позвонил в музыкальную редакцию и вызвал Канчели. И живой классик целую смену скрипел бритвой по стеклу. У меня была собака Булька – керриблютерьер, веселый добродушный парень. Когда я работал дома – писал сценарии с Резо или Викой, – он обязательно приходил ко мне в кабинет, ложился у стола и слушал.

А вот пианино у меня не было и поэтому с Андреем Петровым и с Гией Канчели мы работали на «Мосфильме». И каждый раз, записав в студии музыку к фильму, я ее переписывал на кассету и дома прослушивал. Музыку Петрова Булька слушал спокойно, спал себе. А вот музыку Канчели… Пришли мы с Гией как-то раз ко мне после записи музыки, я поставил кассету – Булька поднял морду и тоненько завыл.

– Гия, смотри, Бульке не нравится, – сказал я.

– Если Бетховена на площади завести, толпе тоже не понравится, – сказал Канчели. – Булька у тебя с детства слушает всякую муру. Воспитал собаку на ширпотребе и примитиве.

– Я извиняюсь, но под Чайковского и под Равеля он у меня спит.

– Это прошлый век. А ты ему Шнитке поставь – сразу завоет.

У меня была пластинка Шнитке. Я поставил – под Шнитке Булька положил морду на лапы и задремал. Канчели достал из кармана кассету:

– А вот это поставь.

Это была его музыка к «Королю Лиру». Я поставил – Булька немедленно проснулся и завыл. Поведение Бульки задело Канчели за живое. На следующий день он принес запись Губайдуллиной:

– Давай это поставь.

Поставили. Булька не реагирует. Канчели поставил кассету с записью своей симфонии. Булька немедленно завыл.

– Твой Булька такой же садист, как ты, – сказал Канчели и ушел.

А вечером позвонил:

– Я подумал и понял. Булька не садист, у него просто очень хороший вкус. Моя музыка ему нравится, и он под нее поет. Так что передай Бульке, что я извиняюсь.

Не знаю, как насчет вкуса, но музыкальный слух у Бульки был. Я думаю – все дело в скрипичных флажолетах. Гия любит скрипичные флажолеты и часто использует их. А Булька скрипичные флажолеты терпеть не мог.

Канчели, как и Петров, не только большой симфонист, но и прекрасный мелодист. Когда на экраны вышел фильм «Мимино», песня из него моментально стала шлягером, а Гия Канчели сразу стал знаменит как автор «Читы гриты» (правильно «Чито гврито»). Канчели это раздражало, он этой песней вовсе не гордился и говорил:

«Это не музыка, это триппер». «Почему триппер»? «Потому что быстро цепляется и трудно отделаться». И когда его представляют:

«Это тот композитор, который написал «Чита грита», он очень недоволен. Но самый большой удар он получил на вручении премии «Триумф» в Малом театре. Представлял его Юрий Башмет. Гия вышел на сцену, и Башмет сказал, что имеет честь вручить премию «Триумф» великому композитору, чью симфоническую музыку исполняют все лучшие оркестры мира…

Дирижер взмахнул палочкой – и оркестр Малого театра заиграл «Чито гврито». Я думал, Гию прямо там, на сцене, кондрашка хватит, но он выдержал, только сильно побледнел. И лишь потом, после церемонии и после банкета, у себя в номере, всегда выдержанный и вежливый Канчели долго и громко матерился. 

Когда я в восьмидесятом году валялся в больнице (после клинической смерти), Гия появился в моей палате с магнитофоном в руках. Небрежно кивнул:

– Здравствуй. Где тут у тебя розетка?

– Не знаю.

Я лежу распластанный. Живот разрезан и оттуда тянется резиновая трубка дренажа, и левый бок разрезали и вставили дренаж, и в правый вставили… И в носу какие-то трубки, а в вене – капельница.

Гия походил по комнате, нашел розетку, поставил магнитофон на табуретку и сказал:

– Я тут прикинул музыку, ты послушай.

(До больницы мы уже начали работу над фильмом «Слезы капали».)

Гия включил магнитофон и заиграл оркестр. Не эскизы на фортепьяно, как обычно, а большой оркестр, оказывается, пока я тут помирал, Гия в Тбилиси сочинил музыку, оркестровал ее, размножил ноты, вызвал оркестр и дирижера, записал, прилетел из Тбилиси в Москву… Музыка красивая, но без нерва. А в этом фильме она должна быть тревожной, раздражающей…Но человек проделал такую работу, не скажешь же, что не годится.

– Ну как? – спросил Канчели, когда запись кончилась.

Я молчу.

– Говори, подходит или нет? Если не подходит, выкинем все к чертовой бабушке!

– Подходит, – выговорил я.

И добавил:

– Но надо кое-что переделать.

– Много?

Я молчу.

– Я спрашиваю, много надо переписывать?

И я сказал-таки правду:

– Все.

– Ни черта ты не помрешь! – обрадовался Гия.

Тогда. И другие мои друзья очень много сделали для того, чтобы я «ни черта не помер». Я уже писал, что первый, кого я увидел, придя в себя, был Юра Кушнерев, который кричал: «Я говорил, что он не помрет!». А в дверях палаты стояла его трехлетняя дочка Маша (ее не с кем было дома оставить) и одновременно с папой кричала: «Данелка, не умирай! Данелка, не умирай»!

Когда мой хирург Виктор Маневич убедился, что я действительно не умер, он написал названия лекарств, которых в больнице не было, дал список Кушнереву и сказал, что, если в течении суток он не достанет эти лекарства, меня не будет. Прямо из больницы Кушнерев поехал к министру здравоохранения. Он, оттолкнув секретаршу, прорвался к нему в кабинет и со слезами на глазах начал орать, чтобы тот немедленно распорядился выдать то, что в списке. Министр вызвал помощника и велел ему заняться моими лекарствами. В правительственной аптеке выдали все, кроме одного названия.

Этого лекарства не было и там. Тогда Кушнерев позвонил в Западную Германию корреспонденту журнала «Штерн» Норберту Кухинке. (Норберт сыграл Хансена в фильме «Осенний марафон».) Норберт лекарство купил и послал в Москву с летчиком немецкой авиакомпании «Люфтганза» (рейс у летчика был в тот же день). Теперь надо было, чтобы это лекарство не задержала таможня. Кушнерев связался с Женей Примаковым (Евгением Максимовичем). Примаков подключил Володю Навицкого (генерала КГБ), и они втроем поехали в аэропорт «Шереметьево» убеждать таможенников. И убедили. Лекарство таможенники пропустили… Но красивую кожаную сумочку, в которой было лекарство, не отдали: «Насчет сумочки никаких распоряжений не было».

А дальше ко мне в больницу почти каждый день приезжали мои друзья, именитые медики академик Владимир Бураковский и его ученик профессор Давид Иоселиани, и вместе с Виктором Маневичем боролись за мою жизнь. А в вестибюле больницы все время, пока я там находился, круглосуточно дежурил мой ученик Джангир Мехтиев. Медсестра Тамара, которая меня выходила, уговаривала его: «Ну зачем вы здесь сидите? В этом нет никакой необходимости. Идите домой». Тщетно. «А вдруг что-то надо будет, и некого будет послать»! – говорил Джаник.

Не имей сто рублей! Так, во многом благодаря моим друзьям я и не помер «к чертовой матери». И правильно сделал. Если бы я помер, некому было бы заняться воспитанием моей внучки Аленки, младшей дочери Коли. Ну, и остальным, думаю, я тоже был нужен или могу пригодиться в дальнейшем: моей жене Гале, моей дочери Ланочке и ее мужу Юре, моему сыну Кириллу и его жене Кате, моей внучке Иришке и ее мужу Андрею, моей внучке Маргарите и ее мужу Лене, моим внукам Саше, Денису и Петьке (пока холостым) и моей правнучке Александре. А также моим котам Афоне и Шкету, и Галиной собачке Липочке, кокетке и капризуле.

Данелия Георгий Николаевич .: «Безбилетный пассажир»

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera