Разговор наш между тем продолжался: «Ведь у вас есть еще один друг, и если бы вы только знали, как он за вас воюет. Да, вот, кстати, и он сам!» В дверях кабинета стоял С.А. Беляев – Славушка, как я его называл. Святослав Александрович Беляев, в эти годы уже оператор высшей категории, а в 1924 году, когда я был практикантом, ученик Ф. К. Вериго-Довросвского только начинавший свою операторскую карьеру. Я не встречал в своей жизни человека более прямодушного, более доброжелательного, более готового прийти на помощь, чем он, Если Москвин привел меня на студню, то Беляев весь первый месяц, вплоть до своего отъезда в экспедицию с режиссером Е. В. Червяковым по картине «Золотой клюв», стоял рядом со мной, как нянька. Как много это для меня значило! Мы были настоящими друзьями сплоти до его гибели на Ленинградском фронте в феврале 1942 года.
На кинофабрике говорили, что когда Беляев улыбается, кругом становится светлее и легче. Так было и сейчас. Он стоял посреди кабинета, статный русый красавец, и улыбался такой ослепительной, приветливой улыбкой, что все мои опасения сразу же испарились. «Как вам понравился сценарий?» –спросил он с места в карьер. Я смущенно сказал, что не только не читал сценария, но даже не знаю, как он называется.
«Как, – воскликнул Петров, – значит, Москвин вам ничего не рассказал?! Сейчас я восполню этот пробел». Мы вновь уселись рядышком, и я стал внимательно слушать.
Сценарий назывался «Адрес Ленина», и написал его Борис Львович Бродянский. В нем говорилось о пионерах, которые под впечатлением экскурсии в музей-квартиру В. И. Ленина решили привести в порядок запущенный грязный двор. О трагедии забитой девочки Фатимы, живущей в этом же дворе в подвале, у злой жестокой тетки, которая ее беспощадно эксплуатирует и в конце концов выгоняет на улицу. И о том, как пионеры помогают Фатиме и устраивают ее в детский дом. Картина о борьбе с детской беспризорностью силами самих детей.
<…>
У нас было много натурных съемок предстояла экспедиция в Сестрорецк, и времени оставалось немного. Кроме того, у меня была и своя причина торопиться. Я хотел провести эти съемки до отъезда Беляева, для того чтобы воспользоваться его опытом и в особенности его съемочным аппаратом, новым по тем временам — современным «Дебри—л», в комплекте которого был высокосветосильный объектив, обладавший очень интересным рисунком.
Поздняя белая ночь. Аппарат стоит на точке. Два лихтвагена и бригада осветителей на изготовке. Мы с Беляевым всматриваемся в кадр. На душе у меня тревожно, и Беляев, вероятно, чувствует это. Он говорит: «Ну что же, действуйте! Здесь вы хозяин. По-моему, в этих кадрах вашей романтической фотографии и бог велел». Я думаю про себя: «Ну, а что меня останавливает? Здесь ведь та же комбинация световых пятен, как и на фото. Только кадр больше и сложнее; осветительных приборов больше. Ну что ж, тем интереснее!»
Луч метрового прожектора падает между высокими гранитными колоннами собора, подчеркивает их контур, ложится на паперти длинным узким пятном. И маленькая девочка в рваном перепачканном рубище кажется в этом пятне еще более одинокой и забитой. Слева на нее смотрит бронзовая голова какого-то святого, которого мне удалось осветить довольно страшно с глубокими тенями, сзади за колоннами черные громады каких-то здании и серое погасшее небо. Передний план темный. Беляев время от времени поглядывал в аппарат, иногда кое-что подправлял, иногда мы делали по два варианта. Подъехал Москвин, буркнул под нос: «Лучше всего утопающие спасают себя сами» и уехал. Мы продолжали снимать.
Так мы сняли все нужные куски сперва у собора, а затем у дома со львами, только там был еще искусственный дождь из пожарных брандспойтов.
<…>
Mы по-прежнему дружили с группой Червякова. В особенности мы со Славушкой. Теперь ему уж не надо было меня опекать. Я стоял твердо на ногах. Но он бывал на наших просмотрах и радовался нашим успехам. Однажды я заболел и несколько дней пролежал в постели. Съемки остановить было нельзя, и Беляеву пришлось меня заменить. Через два дня он пришел ко мне и сказал: «Скорее поправляйтесь, на Петрова теперь не угодишь, да и не понимаю я, как ее нужно снимать, эту самую вашу романтическую фотографию».
Горданов В. Из записок кинооператора (1928-1932) // Из истории Ленфильма. Вып. 2. Л.: Искусство, 1970. С. 154-190.